Страница 51 из 114
С Хейсом я потратила на налаживание линии «сухого бульона» три долгих недели. Вываркой костей и жил в его пивоварне занимались рабочие, привыкшие варить портер, и мои требования: безукоризненная чистота котлов, промывка щёлоком перед каждой закладкой, смена передников каждый день, общая кухня для работников и обязательный горячий обед в середине смены, поначалу вызвали у управляющего Хейса такое изумление, что тот дважды переспрашивал, не шутит ли миледи. Сам Хейс, впрочем, ни разу не возразил. Он наблюдал за мной с непроницаемым вниманием, записывал мои распоряжения в маленькую чёрную книжечку и исполнял их буквально, словно проверяя некую гипотезу, которую держал при себе. Результат, впрочем, говорил сам за себя: к концу августа первые партии выпаренного бульона, растёртого в плитки и пересыпанного солью, были упакованы в промасленные холщовые мешочки — я велела Эдварду прислать партию грубого хлопкового полотна специально для этой цели, а Моррис подсказал рецепт состава для пропитки: льняное масло с примесью воска и смолы, дешёвое, удобное в работе и не пропускающее влагу.
Мешочки были моим маленьким изобретением, и я ими гордилась больше, чем всем прочим. В каждый помещалась порция на одного матроса: горсть сушёного мяса, жменя овощной смеси и плитка бульонного концентрата. Варёный объём — половина котелка горячей похлёбки, готовой за десять минут.
Бейтс, явившийся в цех на первую приёмку, не поленился притащить с собой адмирала Грея, чьи золотые шитые эполеты смотрелись в нашей солодовне так же уместно, как павлин в курятнике. Он молча наблюдал за приготовлениями, а отведав похлебки, сказал только одно:
— Берём всё, что можете произвести, леди Сандерс.
С тех пор заказы шли непрерывно. «Неукротимый» ушёл в плавание с полным трюмом наших мешочков. Следом «Беллона», потом «Агамемнон». Письма, которые Бейтс передавал мне через Финча, содержали сдержанные, но недвусмысленные похвалы: матросы приняли нововведение благосклонно, офицеры с осторожным оптимизмом, а один из капитанов написал лично, благодаря за «провиант, кой не требует от корабельного врача отпаивать команду известью с ромом на третьей неделе плавания».
С Фордом я за все эти недели не виделась ни разу. Он не приезжал с визитами, не присылал записок, не возникал на тех редких светских вечерах, куда я являлась ради поддержания связей. Это молчание тревожило меня сильнее, чем тревожил бы любой его новый манёвр: я слишком хорошо помнила его оценивающий взгляд в гостиной, и слишком хорошо понимала, что такие люди не отступают, а выжидают.
С Генри Сандерсом я, напротив, сталкивалась регулярно, хотя и всегда по касательной. Мейфэрские салоны опустели лишь к середине августа, и до этого мы дважды оказывались на одних и тех же малых вечерах: у леди Фостер и у графини Станли. Он держался безупречно. Кланялся мне с почтительной сдержанностью, какую и полагает родственнику, обменивался двумя-тремя фразами о погоде и отходил, не задерживая. Расположение лондонской знати он завоёвывал с той же эффективностью, с какой дрессировщик приручает лошадь: щедрые пожертвования в приход, своевременная уплата долгов покойного кузена, тактичная сдержанность в разговорах о женщинах и деньгах. К началу сентября его приняли в «Уайтс» — клуб, куда Колина в последние месяцы перестали впускать даже на порог.
Мои соглядатаи, которых Дик держал в ежовых рукавицах, приносили мне отчёты раз в неделю. Генри Сандерс, согласно этим донесениям, дважды в неделю посещал некую Люси Райт — певичку из третьеразрядного театра на Друри-лейн, державшую квартиру на Мэрилебон-роуд. Один вечер в неделю играл в карты — всегда в «Уайтсе», всегда по умеренным ставкам, всегда с той же компанией пожилых торийцев, которые его и рекомендовали. Раз в две недели отправлял письма в Бостон и Филадельфию, на имя некоего мистера Рамзи и некоей миссис Уитни, вероятно, делового партнёра и кузины. Завтракал неизменно одинаково: варёные яйца, жареный бекон, гречневые оладьи с патокой, кукурузный хлеб и кофе, сваренный по-американски — крепкий и с молоком. Наша английская чайная церемония его, очевидно, не прельщала.
Интересно, подумала я однажды вечером, сидя у себя в кабинете и перечитывая очередной отчёт, — читает ли Форд его американскую корреспонденцию? Скорее всего, читает. Магистрат Боу-стрит с его осведомителями в каждом почтовом отделении Лондона не мог упустить возможности заглянуть в письма человека, прибывшего из колоний и тесно связанного с Францией. И наверняка, Генри об этом знает и пишет то, что хочет, чтобы Форд прочёл, — разговоры о ценах на табак, о видах на урожай хлопка, о семейных делах, оставляя настоящие дела для иных, более надёжных каналов. Что за каналы, оставалось только гадать.
Дик к середине августа совершенно поправился. Шов, наложенный мной в ту страшную ночь, зажил ровной розовой полосой. А благодаря Мэри, которая взяла на себя его обучение с упорством терьера, гоняющего крысу, Дик научился сносно разбирать написанное. Он по-прежнему читал по складам, шевелил губами и краснел, когда натыкался на длинное слово, но уже мог разобрать адрес на конверте и прочесть короткую записку без посторонней помощи. Писать пока не брался — утверждал, что пальцы у него «для пера не приспособлены», и, судя по тому, как он держал гусиное перо, это было близко к истине.
Секретаря Финч нанял, но не ту девушку, на которую я указала ему. Девушка, подавшая объявление в «Морнинг Пост», не ответила на его записку ни через три дня, ни через неделю. Финч, озадаченный молчанием, съездил по указанному в газете адресу в Степни и вернулся озадаченный ещё сильнее: хозяйка меблированной комнаты сообщила, что жиличка съехала неделю назад, не оставив никакого нового адреса и не забрав даже собственной шали, висевшей на гвозде у двери.
— Исчезла, миледи, — развёл руками Финч, возвращая мне «Морнинг Пост» с обведённым красным объявлением. — Хозяйка говорит, что девушка была молчаливая, плату вносила исправно, по вечерам писала какие-то бумаги. А однажды утром вышла и не вернулась. Вещи оставила, кроме самых необходимых. Хозяйка уже успела и рассердиться, и испугаться, и перепродать её пяльцы соседке.