Страница 50 из 114
Глава 13
Следующие несколько недель оказались до странности тихими. Лондон пустел стремительно, будто кто-то невидимой рукой вытягивал знать за пределы городской черты: одни уезжали в свои поместья, другие на воды в Бат или Танбридж, третьи просто исчезали в неизвестном направлении. Графиня Уэстморленд отбыла в своё имение в Нортгемптоншире, сухо простившись со мной запиской в четыре строки, из которых явствовало, что она ждёт меня к себе непременно, как только позволят обстоятельства, однако без меня вполне обойдётся. Леди Уилкс уехала с племянницей в Брайтон, где, по её собственному признанию, намеревалась «подышать морским воздухом и разобраться в делах мисс Брэдли, у которой кавалеры плодятся быстрее, чем кролики у фермера».
Сезон завершился так, как обычно и завершаются лондонские сезоны: к середине июля городские особняки закрывались один за другим, на окнах появлялись полотняные чехлы, из труб переставал идти дым, а мостовая Мейфэра, ещё недавно забитая каретами с гербами, становилась просторной и тихой. Лакеи собирали дорожные сундуки, кучера ругались у конюшен из-за подвод, и только торговцы, оставленные без покупателей, провожали отъезжающие кареты мрачным взглядом.
Я, впрочем, этому опустению была только рада.
Дела двигались быстрее, когда никто не требовал от меня присутствия на утреннем шоколаде у леди Каупер или партии в вист у миссис Фицпатрик. Перезаключение соглашения с Интендантством прошло почти гладко, если не считать одной неприятной подробности: бумаги, на которых должна была стоять подпись Его Высочества, вернулись от Финча с пустым углом, где предполагался автограф герцога Кларенса. Его Высочество, как выяснилось после трёхдневных розысков через канцелярию, отбыл в Бушy-Хаус к миссис Джордан и своим многочисленным потомкам, оставив в городе секретаря, который с похвальной откровенностью сообщил Финчу, что записка на имя Его Высочества лежит в стопке неразобранной корреспонденции, и разбирать её, судя по всему, будут не раньше октября.
— То есть он её вовсе не читал, — уточнила я, глядя на Финча поверх чайной чашки.
— Именно так, миледи, — отозвался тот, смущённо протирая очки краем платка. — Секретарь выразился весьма деликатно, но суть именно такова.
Я едва сдерживала смех добрых пять минут. Блеф, который я провернула в кабинете Бейтса, опираясь на имя Кларенса как на каменную стену, стоил теперь ровно столько, сколько стоила эта стена в действительности. Его Высочество, плативший мне тем, что его имя значилось в патенте, о самом патенте забыл тотчас же, как получил обещание доли от прибыли, и теперь пребывал где-то между оленями Виндзора и юбками миссис Джордан, совершенно не интересуясь ни сушёным мясом, ни флотом, ни тем более моей скромной особой. Финч, впрочем, обещал привезти бумаги на подпись самолично, когда Его Высочество соблаговолит вернуться к сентябрьским скачкам в Ньюмаркете, и я этим обещанием удовлетворилась.
Переоформление солодовни на моё имя заняло почти две недели. В банке «Куттс и Ко» на моё имя открыли отдельный счёт, и когда я впервые увидела цифру двадцати тысяч фунтов, выписанную аккуратным почерком конторщика в банковской книге, у меня на секунду сжалось в груди. Двадцать тысяч фунтов собственного приданого, которое отец отдал Колину и которое Колин растратил на Лидию, вернулись ко мне таким кружным путём, что поверить в это было труднее, чем в любую из небылиц, сочинённых обо мне в газетах.
Встреча Бейтса с братом Эдвардом, которую я организовала в начале августа, прошла так, как я и рассчитывала. Эдвард приехал из Кента с образцами грубого хлопкового холста, пахнувшего свежим прядильным маслом и Бирмингемом, и разложил их перед интендантом с уверенностью человека, который знает цену своему товару. Бейтс, до того сухо-вежливый, подержал в руках тугой кусок ткани, потёр угол между пальцами, просипел «а сколько ярдов в неделю?» и, услышав ответ, впервые за всё время нашего знакомства расплылся в улыбке. Они ударили по рукам на пороге Адмиралтейства, и Эдвард, уезжая обратно в Кент на почтовом дилижансе, сжал мои руки с такой благодарностью, что я едва не расчувствовалась.
— Катрин, — негромко произнес он, уже взойдя на подножку кареты, — за матушку не беспокойся. Я убедил её оставить мысль о поездке к тебе и напомнил ей, что долг матери — быть рядом с дочерью в тягостные минуты. И если она продолжит настаивать на переезде в Лондон, я немедля отправлю её в Грантэм-холл.
— Лидия больна?
— Сестра притворяется больной, — буркнул Эдвард. — И притворяется дурно, но Грантэм справляется. Он человек твердых правил, а северный климат отлично охлаждает пыл. Хотя в последнем письме Томас жаловался, что Лидия изводит его капризами и отказывается даже выходить к обеду, ссылаясь на «несносную слабость».
— Она в положении? — наконец догадалась я.
Такая поспешность меня удивила, впрочем, оно было и к лучшему: теперь Лидии будет просто некогда строить козни.
— Да. И пишет нам раз в неделю, а письма эти столь полны желчи и жалоб на скуку, что я после их прочтения теряю покой до самого вечера. Но матушка, полагаю, предпочтет кентскую тишину обществу нашей сестры в её нынешнем расположении духа.
Я кивнула, обняла брата и проводила карету взглядом до самого поворота на Пикадилли. Эдвард — глава рода и мой неожиданный единомышленник — оказался куда лучшим союзником, чем я смела надеяться ещё несколько месяцев назад..
Август прошёл в делах, которых было столько, что дни сливались в одну длинную ленту с запахом прокипячённого рассола, горячего металла и прогретого солнцем кирпича. Производство на пивоварне и в солодовне работало в две смены. Мисс Эббот, которой я доверила учёт, превратилась из скромной помощницы в строгую распорядительницу, от одного взгляда которой мужики в цеху выпрямлялись и принимались работать вдвое быстрее. Моррис обустроил свою аптекарскую в Саутуорке и лечил рабочих так же обстоятельно, как прежде лечил подагру у кентских сквайров, отличие состояло лишь в том, что в Саутуорке пациентов было в двадцать раз больше, а поводов — от ожогов до порезов, от прострелов в спине до сорванной кожи на пальцах — куда разнообразнее.