Страница 33 из 39
А Млякс — Млякс сделал то, чего я не ожидал. Он не стал врать дальше. Он вздохнул, слез с конторки, встал напротив старого знакомого во весь свой невеликий рост и сказал:
— Происходит вот что, Зузлик. Я в плену. У человека. Вот у этого. Меня заставляют работать. Комиссия — пять процентов, Зузлик. Пять. Я на дне.
— Кошмар какой, — с чувством сказал Зузлик и посмотрел на меня. Потом на Геннадьича. Потом на монтировку. Счёты в его лапах сами собой отщёлкнули что-то тревожное. — А... эти?
— Конвой, — не моргнув, сказал Млякс.
— Пленный с конвоем... грабит склад своего кредитора... по поддельной накладной. — Зузлик разложил ситуацию на составляющие с бухгалтерской беспощадностью. — Млякс. Я обязан подать сигнал.
— Обязан, — легко согласился Млякс. — Подавай.
— Что?
— Подавай сигнал. Дёргай жилу. — Он даже подвинулся, освобождая директрису. — Только сначала ответь мне на один профессиональный вопрос. Как коллега коллеге. Когда сигнал дойдёт до базы приписки — а он дойдёт, протокол есть протокол, лет через десять, маршрут-то мёртвый, — и когда сюда придёт комиссия, что она увидит?
Зузлик молчал.
— Она увидит склад, — ответил за него Млякс, — на котором четыреста лет числится штатная единица с неснятой недостачей моего имени. Ты же меня «числишь за фондом», сам сказал. Я — фонд, Зузлик. Утраченный, списанию не подлежащий. И я стою на твоём складе. Живой. Знаешь, как это называется на языке ревизии?
— Обнаружение ранее утраченного... — прошелестел Зузлик.
— С обязательной проверкой обстоятельств утраты! — Млякс воздел палец. — Всей смены! За весь период! Зузлик, родной, тебе устроят сверку за четыреста лет. Тебе поднимут каждую опись. И где-нибудь на двухсотом годе они найдут расхождение — не потому, что ты ошибся, а потому, что комиссия не уходит без расхождения, иначе зачем она ехала.
Я слушал и понимал, что присутствую при мастер-классе. Млякс не пугал — Млякс рисовал будущее, и будущее было составлено безупречно, из одних только подлинных деталей — я узнавал жанр. У нас так разговаривали с завлабами проверяющие из главка. Дословно так.
— Чего ты хочешь? — спросил Зузлик тускло. Счёты в его лапах остановились совсем.
— Я? Ничего. — Млякс сел. — Я хочу помочь. Смотри, какая картина складывается. Склад стоит на мёртвом маршруте. Снабжения нет, полезность нулевая, жалованье копится там, куда тебе не доехать. Это не жизнь, Зузлик, это опись жизни... И тут — прорыв. Дикое Пристанище, четыреста лет без хозяина, вспомнило маршрут, пришло по протоколу и варварски разграбило вверенный тебе объект.
— Разграбило, — повторил Зузлик.
— Подчистую, — подтвердил Млякс. — Унесло всё: фонд, кассу, резерв. Сопротивление было сломлено. — Он оглядел тщедушную фигуру кладовщика и поправился: — Сопротивление было решительным, но недостаточным. Я оформлю акт. Ты же знаешь, как я оформляю акты.
— Ты оформляешь акты... — Зузлик прикрыл глаза, и в голосе его прорезалось что-то далёкое, тёплое, — как никто в седьмой смене. Твой акт о списании телеги с обрыва до сих пор в методичках. Восемь листов. Комиссия плакала.
— Телега, — скромно сказал Млякс, — того заслуживала... Так вот. Склад утрачен при прорыве. Штатная единица
Он сделал паузу. И Зузлик, четыреста лет читавший чужие накладные, дочитал эту сам:
— утрачена вместе с объектом.
— Захвачена, — мягко поправил Млякс. — В плен. Как ценный специалист. Вместе с книгой, разумеется, — куда специалист без инструмента.
— А книга?.. — Зузлик прижал лапу к переплёту, и цепочка натянулась. — Книгу же спишут. Если объект утрачен — фонды списывают. А я к ней...
Он не договорил. Не смог — я видел, как у него дёрнулось горло, сухо, вхолостую, как у человека, который разучился сглатывать, потому что четыреста лет было нечего. И я шагнул вперёд, потому что дальше молчать было уже подло.
— Книгу никто не спишет, — сказал я. — Наоборот. У меня Пристанище без учёта: жители не переписаны, фонд не описан, склад — вот, весь этот, — сейчас поедет к нам без единой накладной. Мне нужен учётный отсек. Штатный. С книгой и с тем, кто умеет с ней обращаться. Это не плен, Зузлик. Это перевод. На действующий объект.
Оба глаза кладовщика съехались на мне — медленно, с усилием, как прожектора.
— На действующий... — повторил он. — С оборотом?
— С ежедневным.
— С приходом и расходом?
— Приход, расход, жители, долги, кредитная линия. — Я загибал пальцы. — Инвентаризация не проводилась ни разу. Вообще ни разу, с основания.
Зузлика передёрнуло. Целиком, от ушей до хвоста, — так вздрагивают от скрежета по стеклу.
— Ни разу, — прошептал он с ужасом, в котором явственно проступало вожделение. — Дикий фонд. Целина... — И тут же, спохватившись, выставил лапу: — Условия. Я обязан выдвинуть условия, без условий перевод недействителен.
— Выдвигай.
Он выдвинул. Из недр конторки появилась чистая костяная табличка, и Зузлик, диктуя сам себе вслух, начал составлять документ, который я про себя озаглавил «Договор о добровольном пленении» — пункт первый — учётные часы не более... он покосился на Млякса, Млякс показал четыре лапы... не более шестнадцати в сутки («Зузлик, это называется отдых, тебе понравится»). Пункт второй — доступ к описи беспрепятственный. Пункт третий — довольствие натуральное, от пыли отказ («смело, — оценил Млякс, — я бы торговался»). Пункт четвёртый...
— Отпуск, — подсказал я.
Счёты выпали у Зузлика из лап.
— Что такое «отпуск»? — спросил он осторожно, как спрашивают о процедуре, которая может оказаться болезненной.
— Это когда смена окончена, а ты жив, — объяснил Млякс. — Идёшь куда хочешь, делаешь что хочешь, и никто не имеет права дать тебе циркуляр.
— Так не бывает.
— У людей бывает. Я проверял. У них вообще, Зузлик, много интересного. У них есть изба. Печка — это как жаровня, только никого не жарят. И девочка у них есть, которая назовёт тебя котиком, — готовься заранее, это не лечится.
— Котиком, — повторил Зузлик без всякого понимания, записал в табличку «котиком (уточнить)» и вернулся к соединительным союзам, которых в его документе было больше, чем содержания.
Пока он скрипел, я разглядывал красную жилу над конторкой. Вблизи она была толще, чем казалась, — с палец, глянцевая, вживлённая в свод аккуратным хирургическим швом, и уходила куда-то в тело склада, к передатчику, которого никто из живых, вероятно, уже не видел.
— Зузлик. А ты её когда-нибудь дёргал?
Скрип прекратился.