Страница 32 из 39
— Заявок нет, — сказал кладовщик. Голос у него был как сами счёты — сухой, костяной, разложенный на щелчки. — Приёма нет. Выдачи нет. Смена не окончена.
— Приёмка груза особого назначения, — отчеканил Млякс и положил накладную на конторку жестом, которым вручают верительные грамоты. — По форме сто двенадцать дробь шесть.
Глаз кладовщика опустился на лист. Второй глаз продолжал изучать что-то левее моего плеча, и я поймал себя на том, что тоже туда покосился.
— Форма сто двенадцать дробь шесть, — проскрипел кладовщик, — отменена. Циркуляром от третьего дня девятой луны. Действует форма сто двенадцать дробь восемь.
— Циркуляр какого года? — не моргнув, спросил Млякс.
— Года Жёлтой Кости.
— Ага. — Млякс выдержал паузу, которую в его исполнении я уже научился опознавать как разбег. — А Год Жёлтой Кости был до закрытия маршрута или после?
Костяшка на счётах щёлкнула — одна, сама, вне ритма. Я почти услышал, как в высохшей голове проворачивается арифметика.
— После, — признал кладовщик.
— То есть циркуляр пришёл на закрытый маршрут.
— Циркуляры поступают вне зависимости от...
— То есть, — Млякс упёрся лапами в конторку и подался вперёд, — на этом складе циркуляры получают, а жалованье — нет?
Второй глаз кладовщика медленно, со скрипом, съехал с точки левее моего плеча и сфокусировался туда же, куда первый. На Млякса. Оба сразу. И в этих двух мутных желтках проступило выражение, которое я видел на симпозиумах у людей, услышавших наконец доклад по своей теме.
— Вы... — начал он, и голос его дрогнул на щелчке. — Вы из инспекции по труду?
— Хуже, — сказал Млякс скорбно. — Я коллега.
Кладовщик приподнялся над конторкой — насколько пустила цепочка, то есть на ладонь, — и всмотрелся. Фонарь Геннадьича давал немного, бляшки под потолком ещё меньше, но кладовщику, похоже, хватало. Он смотрел на Млякса долго, поворачивая голову то одним глазом, то другим, как птица, и с каждым поворотом что-то в его высохшей морде оттаивало.
— Распределительный контур... — проскрипел он. — Седьмая смена... Клеймо на левом ухе, недостача на правом... Млякс?! Млякс, распределительный, седьмая смена?! Ты же пропал! Тебя же в сводке провели как утраченного при обратном захвате! Я сам вносил! Собственной лапой — «утрачен, списанию не подлежит, числить за фондом»!
И вот тут, глядя, как эти двое таращатся друг на друга поверх накладной по отменённой форме — один утраченный, но числящийся за фондом, второй начисленный, но не получавший, — я задал себе вопрос, который следовало задать ещё на пороге: старый знакомый в тылу врага — это выход... или просто второй свидетель?
Глава 12
— Утраченный?! — Млякс всплеснул лапами так, что накладная спланировала с конторки на пол. — Зузлик! ТОТ САМЫЙ Зузлик! Тебя же на вводном инструктаже проходят, ты легенда учёта! Я думал, ты давно на базе! Я по сводкам думал, тебя перевели! Ты хоть знаешь, что там, наверху, творится?!
— Не знаю, — сказал Зузлик, и это прозвучало как диагноз. — Мне не докладывают. Мне поступают циркуляры.
Они смотрели друг на друга поверх конторки — два существа одной породы, разведённые судьбой по разным описям, — и я тихо подвинулся к Геннадьичу, потому что чувствовал. Сейчас начнётся то, в чём посторонним делать нечего. Так и вышло. Следующие несколько минут я наблюдал высокое искусство, которому не учат ни в одном университете — разговор двух младших демонических чиновников после долгой разлуки. Это было похоже на встречу одноклассников, если бы одноклассники сверяли не жизни, а ведомости.
— Премию за оборот помнишь? — Млякс уже сидел на конторке, свесив хвост. — Квартальную?
— Срезали, — сказал Зузлик. — Ещё до войны. Ввели коэффициент полезности склада. Мой склад на мёртвом маршруте — какая у него полезность?
— И какая?
— Ноль целых ноль десятых. Я запросил разъяснение: как может быть нулевая полезность у склада, который хранит фонд в полной сохранности? Мне ответили.
— Что?
— «Ожидайте».
— Когда?
— Триста восемьдесят лет назад.
Млякс покивал с видом врача, которому описывают знакомую клинику.
— А снабжение?
— Прекращено с начала вторжения. Всё уходит на фронт. Мне прислали норму самообеспечения. — Зузлик выдвинул откуда-то из недр конторки костяную табличку и зачитал, держа её на отлёте, как читают приговоры: — «Штатным единицам закрытых объектов надлежит обеспечивать себя из некондиционных остатков, не подлежащих учёту». Знаешь, сколько у меня некондиционных остатков, Млякс? У меня идеальный склад. У меня ВСЁ подлежит учёту.
— То есть тебе официально разрешили есть только то, чего у тебя официально нет.
— Именно так.
— И чем ты...
— Пылью, — просто сказал Зузлик. — Пыль не учитывается.
Стало тихо. Геннадьич рядом со мной издал звук, который я знал по совещаниям в институте — короткий носовой выдох человека, который слышит про чужую контору родное. Я смотрел на серое сплющенное существо за конторкой и производил в голове пересчёт, от которого делалось нехорошо. Четыреста лет. На пыли. С книгой, вросшей под кожу, с циркулярами вместо новостей и с «ожидайте» вместо жалованья. В моём мире про такое писали диссертации по истории ГУЛАГа, а здесь это называлось «штатная единица закрытого объекта» и проходило по графе «нормально».
— Сводки хоть читаешь? — спросил Млякс.
— Читаю. — Зузлик покосился на книгу. — Они врут. Я кладовщик, Млякс, я вижу цифры. Сводка пишет «плановое выравнивание фронта», а через неё транзитом идут заявки на восполнение потерь. По заявкам «плановое выравнивание» — это когда потери за декаду больше, чем за прошлый год. Я четыреста лет читаю чужие накладные. Меня нельзя обмануть документом.
— Вообще нельзя? — уточнил Млякс невинно.
— Вообще, — отрезал Зузлик и постучал когтем по нашей накладной. — К слову. Форма сто двенадцать дробь шесть, заполнена свежими чернилами по образцу четырёхсотлетней давности, груз особого назначения не указан, печать отсутствует, подпись неразборчива — и я обязан спросить: что здесь, собственно, происходит?
Вот теперь тишина стала рабочей. Геннадьич неторопливо переложил монтировку с плеча на плечо — не угрожающе, а так, как перекладывают инвентарь, когда предстоит работа. Красная жила над конторкой висела в полуметре от лапы Зузлика, и я прикинул траекторию. Не успеем. Никак не успеем.