Страница 34 из 39
— Один раз, — сказал он, не поднимая головы. — На двести одиннадцатом году. Не по регламенту — регламентных оснований не было. Просто... смена шла, опись сходилась, и я вдруг понял, что не помню, какой у голосов звук. Не команд из циркуляра, а голосов. И дёрнул.
— И что?
— Через шесть лет пришла квитанция. — Он выдвинул нижний ящик конторки, достал костяную карточку, затёртую по краям так, как затирают только то, что часто держат в лапах. — «Сигнал принят. Основание не установлено. Ожидайте».
Он подержал карточку и убрал обратно, в ящик, где она лежала, судя по всему, на почётном месте — единственный за четыреста лет документ, адресованный лично ему.
— Я ожидаю, — пояснил он. — Формально визит вашего Пристанища может быть ответом на тот сигнал. Сроки реагирования нигде не оговорены.
— Зузлик, — сказал я, — мы пришли тебя грабить.
— Не порть мне формулировку, — попросил кладовщик и дописал в таблицу пункт: «Прибыли по сигналу. Опоздание: 189 лет — в пределах допустимого». После чего поднял на меня глаза. — Последний пункт. Цепь.
В отсеке стало тихо. Даже Млякс не нашёлся сразу.
— Её нельзя снять, — сказал Зузлик ровно, заранее, как говорят о давно решённом. — Крепление пожизненное. Я спрашивал. Писал запрос, ещё в первую сотню лет — процедура открепления существует? Мне ответили: существует. Акт списания единицы. Посмертный.
— Дай посмотреть, — сказал я.
Он замер. Я обошёл конторку — Млякс дёрнулся было, но промолчал, — и присел возле кладовщика на корточки. Вблизи было видно то, чего не давал фонарь издали — цепочка входила под кожу на груди, и ткань вокруг звеньев наросла валиком, но валик был... я осторожно, двумя пальцами, как на приёме, отвёл крайнее звено. Зузлик задышал часто, но не отстранился. Валик был рыхлый по краю. Не сросшийся монолитом, как я боялся, — наросший. Слоями. Как нарастает мозоль — тело не приняло цепь, тело всего лишь сдалось и застроило её, слой за слоем, четыреста лет.
— Больно? — спросил я.
— Что именно?
— Вот это. Постоянно.
Зузлик посмотрел на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.
— Это учётная связь, — сказал он. — Она не бывает больно. Она бывает всегда.
— Понятно, — сказал я, поднимаясь. — Значит, так. Резать по живому не будем. Будем по документам. Млякс, если единица числится утраченной при прорыве, а фонд захвачен целиком — книга уходит в трофеи вместе с носителем. Так?
— Так.
— А трофей поступает на баланс нового владельца. Значит, связь книги с фондом Предела разрывается в момент захвата. Юридически.
Млякс и Зузлик переглянулись. Потом оба посмотрели на цепочку.
— Юридически, — медленно сказал Млякс, — да. Физически это цепь.
— Физически это биология, а биология слушается статуса, я это здесь уже видел. — Первой мыслью было расщепление. Раз связь — два пальца, и нет связи. Первая мысль была плохая. Цепь вросла, а расщеплять по вросшему — это операция на живом, а не жест. Вторая мысль была лучше.
Я вытащил из-за пояса дубинку. Ту самую «Дубинку Убедительности» из синей крутки — ранг D, двести ударов по паспорту, из которых я истратил пока меньше десятка. — Зузлик. Как кладовщик кладовщику: вот стоит твой новый фонд. Целый, дикий, неописанный. По одну сторону цепи — четыреста лет остатков. По другую — целина. Скажи сам, как правильно оформить.
Зузлик посмотрел на цепь. На книгу. На меня. Потом взял книгу обеими лапами, прижал к себе — и развернулся так, что цепочка легла на край конторки, натянутая, открытая.
— Актом приёма-передачи, — сказал он твёрдо. — Единовременным.
Дубинка сказала «БУ-ОНК». Звук был совершенно не юридический.
Звено лопнуло у самого валика — сухо, легко, как лопается то, что четыреста лет ждало разрешения. Зузлик покачнулся, вцепился в книгу, и я приготовился ловить, потому что по всем законам физиологии после четырёхсот лет связи должно было...
Ничего не должно было. Зузлик стоял. Держал книгу. Оборванный хвостик цепочки свисал у него с груди, и кладовщик смотрел на него сверху вниз с выражением, для которого в моём словаре нашлось только одно слово, и слово было — оторопь.
— Я её держу, — сообщил он. — Руками. Просто руками. Она не... она же всегда тянула. Всегда. Я думал, это она меня держит, а это... — он поднял голову, и оба глаза впервые за вечер смотрели ровно, в одну точку, на нас. — Это я её держал?!
— Поздравляю с переводом, — сказал Млякс севшим голосом и отвернулся. И меня не обманул — я успел увидеть, как он провёл лапой по морде. Оба прослезились, просто один — по протоколу скорби о телеге, второй — без протокола вообще.
А потом книга шевельнулась.
Сама. В лапах Зузлика. Переплёт приоткрылся, страницы пошли — не ветром, не от толчка — они перелистывались с сухим шелестом, одна за другой, все четыреста лет остатков подряд, до чистых листов в конце. И на первом чистом листе, сверху, поверх старой графики, начала проступать строка. Свежая. Жирная. Заголовочная.
— Она пишет, — прошептал Зузлик, не дыша. — Она пишет ПРИХОД. Млякс. Она четыреста лет не открывала раздел прихода. Я думал, он у неё атрофировался...
Мы сгрудились над книгой все, включая Геннадьича с монтировкой. Строка дописалась, высохла и встала — аккуратная, казённая, бесповоротная.
И я прочитал её — переводить не понадобилось, книга уже писала для нового фонда, — и почувствовал, как по хребту, от затылка вниз, проходит тот самый холод, с которым я в этом мире уже почти сроднился — мы ещё не вынесли со склада ни единого брикета, а в графе «приход» стояли три позиции.
«Кладовщик, 1 шт. Конвой, 2 шт.»
— Зузлик, — сказал я очень спокойно. — А почему нас записали в приход раньше, чем капсулы... и кто здесь, в таком случае, кого забирает?
Глава 13
— СТОЯТЬ! — рявкнул Зузлик таким голосом, что мы застыли все трое, с ящиком на весу. — Куда — без описи?!
— Зузлик, — осторожно сказал я. — Мы тебя грабим.
— Вот именно! — Кладовщик взгромоздился на тележку, чтобы быть выше, и распахнул книгу на чистом развороте. — Ограбление — это движение фонда! Движение фонда без описи — это не ограбление, это бардак! Меня грабят первый раз за четыреста лет, и я не позволю, чтобы это было оформлено кое-как!
Так начался самый странный час моей новой жизни: ограбление склада с полной инвентаризацией выносимого. Мы выносили — Зузлик вписывал. Млякс рядом, на перевёрнутом лотке, вёл встречный документ — акт варварского разграбления, — и периодически они сверялись.