Страница 23 из 39
Внутри магазин был печален, но щедр: то, что не сожрали хорьки и время, лежало на стеллажах и ждало.
— Крупа! — Геннадьич светил фонарём вдоль ряда. — Гречка, рис... овсянка, кому надо овсянку?
— Всё надо, — отрезала Вера. — Овсянка — это завтрак двадцати человек четыре раза.
— Макароны крысиные.
— Целые пачки есть?
— Есть штук двадцать.
— Берём целые. Геннадьич, тачку сюда!
Геннадьич вкатил тачку через пролом с грацией ледокола. Полки он читал по-своему: постучал по банке сгущёнки, послушал, кивнул сам себе — «полная, живая» — и дальше стучал по каждой, сортируя на слух быстрее, чем я читал этикетки. Тридцать лет аварийки не пропьёшь.
Мы работали два часа, как бригада на разгрузке: консервы, крупы, соль, сахар, спички, свечи, бытовая химия — Вера гоняла нас по списку, который держала в голове, и список этот был составлен человеком, который в подвале пересчитывал последние банки на голодные дни.
— Тушёнку всю. Сгущёнку всю. Макароны — только в целых пачках, крысиные не берём... Артём Ильич, положи шоколад.
— Это стратегический запас глюкозы.
— Это пять кило веса. У нас лимит и очередь на порог. Положи... одну плитку возьми. Соне.
— А тебе?
Она посмотрела на меня поверх стеллажа. В магазине было полутемно, пыльно, пахло прошлой жизнью, и глаза у неё в этом полумраке были очень тёмные и очень весёлые.
— А мне, — сказала она, — принесёшь в следующий раз. Отдельно. Будет повод.
Я стоял с плиткой в руке дольше, чем требует грузоподъёмность. Млякс на плече издал тихий звук, который у него означал «я всё видел и буду это использовать».
Уже на выходе — не спрашивайте зачем, руки сами — я пробил одну банку тушёнки через мёртвый сканер на кассе. Сканер не пикнул. Я положил на кассу горсть пепла, которого там никто никогда не найдёт.
— Ты только что заплатил призраку магазина, — прокомментировал Млякс.
— Я закрыл гештальт цивилизации.
— Вы, люди, удивительные. Конец света, а вы чеки пробиваете.
Обратно тачка сделала четыре рейса, порог отработал тридцать циклов. Очередь у двери выглядела сюрреалистично. Подавал Геннадьич — по пять кило, на глаз, без весов, и порог ни разу не срезал ни грамма: у аварийщика рука — сама себе безмен. Он один раз ошибся на банке горошка, крякнул, забрал банку назад и больше об этом в его присутствии не говорили. Млякс вёл счёт циклам. А Соня, самоназначенная приёмщица с той стороны, орала через порог «ЕСТЬ!» на каждую передачу, как на разгрузке сейнера.
— Цикл двадцать восемь! Сгущёнка!
— ЕСТЬ!
— Цикл двадцать девять! Опять сгущёнка!
— ЕСТЬ!!
— Кто-то, — заметил я, — очень стратегически формировал очередность груза.
— Не понимаю, о чём ты, — сказала Вера, у которой список был в голове.
Кладовка Пристанища впервые стала похожа на кладовку, а не на посмертную опись отшельника. Млякс пересчитывал банки с таким лицом, что стало ясно: сегодня у него праздник, который он будет вспоминать до пенсии, если демонам её дают. Начисления за заготовку капнули трижды — мелочью, но Млякс был прав: капало.
Ужин в тот вечер был первым за всю историю поселения, который назывался не «приём пищи», а «стол». Вера развернулась на новых припасах: макароны с тушёнкой, чай с сахаром — с настоящим сахаром, белым, — и на сладкое по дольке шоколада каждому, начиная с Сони.
— За добытчиков, — Геннадьич поднял кружку.
— За науку, — сказала Вера. — Которая свистит в свисток, чтобы самой не лезть.
— Это называется «методология»!
— Я и говорю. За неё.
Соня свою дольку не съела — разломила пополам и половину спрятала в пустой будке у двери.
— Это сторожу, — объяснила она, вытирая шоколадные пальцы о Верин подол, за что была поймана и вытерта уже сама. — Который заведётся. В будках всегда заводятся сторожа, если прикармливать.
А потом случилось два события, и оба вошли в анналы.
Первое: Геннадьич провёл в избу второй контур света — теперь от новой скрутки питались и лампочка над столом, и гирлянда, и самодельный ночник в углу, где спали Соня с Верой. Геннадьич закрутил последнюю жилу, щёлкнул рубильником, свет зажёгся — и Геннадьич вдруг замер, глядя в пустоту перед собой.
— Эт чего, — сказал он. — Мне... капнуло?
— Что капнуло?
— Пепла. Полтинник.
— Откуда?
— А я знаю? Вот, буковки. — Он ткнул пальцем в воздух перед собой, зачитал по слогам: — «На-чис-ле-ни-е за со-зи-да-ни-е. Объект: освещение жилой зоны. Пятьдесят». — Пауза. Он повернулся ко мне медленно, как поворачивается человек, у которого картина мира хрустнула и складывается заново. — Ильич. Мне заплатили. За проводку. Сразу. Без наряда. Без прораба. Без «в следующем месяце». Ильич, я тридцать лет ждал этого работодателя.
— Млякс?!
— А, да, — Млякс даже не открыл глаз (он лежал на печи в блаженном послескладском состоянии). — Забыл сказать. Система платит за созидание. Построил, провёл, починил — капает. Немного, но честно.
— ЗАБЫЛ СКАЗАТЬ?!
— У меня было много дел! Меня похищали!
— Тебя ещё не похищали!
— Значит, будут! С моей биографией — обязательно!
Геннадьич сел за стол, положил перед собой обе монтировки и потребовал бумагу.
— Ты чего задумал?
— Тихо. Не мешай. Я тридцать лет ждал работодателя, который платит сразу.
Следующий час он составлял — я не шучу — прейскурант работ: проводка, сварка, кладка, сантехника, «прочее по согласованию». Млякс консультировал по оформлению — двенадцать лет приёмных описей — и дважды прослезился от качества граф. Внизу Геннадьич приписал: «Оплата пеплом. Системой. Без посредников» — и посмотрел на Млякса с вызовом.
— «Без посредников», — прочитал Млякс. — Это выпад?
— Это условия.
— У меня, между прочим, лицензия распределителя!
— А у меня шестой разряд. Посмотрим, чья бумажка старше.
— Уважаю, — сдался Млякс, и это было искренне. — Первый человек, который понял эту систему правильно: не крутить, а доить. Хозяин, учись у старших.
— Мне сорок пять.
— А ему тридцать лет платили «в следующем месяце». Это другой стаж. Это выслуга.
Между первым и вторым событием система попыталась устроить третье.
Я проходил мимо терминала — просто мимо, с охапкой компонентов для стеллажа, — и витрина ожила сама. Раздел [Сооружения особые]. Лаборатория химер. Миллион двести пятьдесят. Строка повисела, убедилась, что я смотрю, и выдала новое:
[Специальное предложение для обладателя класса.]
[Крутка «ВА-БАНК»: 2000 пепла.]