Страница 24 из 39
[Диапазон наград: от «Ложка столовая» до «Лаборатория химер».]
[Шанс главного приза: 0,000001%.]
[Шанс показан единоразово. Больше вы его не увидите.]
Одна миллионная процента. Я стоял с охапкой суставов и честно, по-научному, ощущал, как работает эта машина: вот мечта, вот цена мечты, вот лотерейный мостик между ними — две тысячи вместо миллиона, ну а вдруг, ты же везучий, тебе же система улыбается...
— Не смотри на неё, — сказал Млякс тихо. — Хозяин. Это ва-банк.
— Вижу.
— Его показывают каждому, у кого завелась мечта с ценником. Знаешь, сколько состояний он съел?
— Догадываюсь. Скажи мне другое. Она правда может выпасть? Лаборатория? С одной миллионной?
— Правда. — Он поскрёб обломанный рог. — В этом весь яд, хозяин. Она не врёт. Никогда. Она просто считает лучше тебя.
— Нет, — сказал я витрине. — Спасибо. Я лучше медленно.
[Предложение сохранено в вашем меню.]
[Оно никуда не денется.]
[И вы это знаете.]
— Она издевается?!
— Она работает, — вздохнул Млякс. — Пойдём, хозяин. Не корми её взглядом.
Второе событие было тише. Я разбирал на стеллаже дневной лут, когда подошла Вера — уже ночная, в отсветах гирлянды, с двумя кружками кипятка. Одну поставила рядом со мной.
— Слушай. А это твоё... расщепление. — Она облокотилась на стеллаж, близко, на дистанции, которую в учебниках по этологии называют личной. — Оно только демонов разбирает?
— Любую живую структуру, в которой я понимаю связи. Чем лучше понимаю — тем глубже.
— А человека?
Я посмотрел на неё. Вопрос был не праздный — вопрос был проверочный, и от ответа зависело больше, чем от любого дневного лута.
— Технически — да. Поэтому практически — никогда. Есть эксперименты, которые не ставят не потому, что нельзя, а потому что потом нельзя жить. Я на таких комиссиях сам сидел.
Вера кивнула. Медленно. Отпила из кружки.
— Правильный ответ, Артём Ильич. — Она оттолкнулась от стеллажа и пошла к избе, и уже через плечо, тем же ровным голосом: — Шоколадку мою не забудь. В следующий раз.
Млякс возник на стеллаже, как чёртик из коробочки, страшно довольный:
— Хозя-а-аин.
— Молчи.
— Я только хотел сказать, что по регламенту распределитель обязан сопровождать все перспективные вложения...
— МОЛЧИ.
Ночью я лежал и слушал дом. Млякс сопел на печи, свернувшись бубликом вокруг собственного хвоста. За стенкой Соня во сне что-то доказывала — судя по интонации, про котиков. Тридцать циклов порога, полная кладовка, новый свет, гудящее новое тело.
— Хозяин, — сонно сказал Млякс с печи. — Спишь?
— Нет.
— Хороший был день, да?
— Хороший.
— Вот и я думаю... — он повозился. — Подозрительно. Запиши куда-нибудь, что я был счастлив, а то потом никто не поверит.
Я уже почти спал, когда в углу зрения тихо, вежливо проступила строка. Не багровая. Не белая. Обычная, системная — и оттого вдвойне странная по содержанию:
[Поздравляем с получением класса, коллега.]
[Ваша ветка давно пустовала.]
[Архив предыдущего носителя класса «Создатель существ» частично разблокирован.]
[Доступно записей: 1 из 314.]
[Первая запись будет доставлена при следующем входе в Пристанище.]
Предыдущего носителя. Зурршвана — с тремя «р», съеденного своими созданиями, оставившего мне журналы, стража и незаконченное дитя в янтарной цистерне.
Мне только что пообещали наследство. Триста четырнадцать записей мёртвого коллеги — и вопрос, с которым я провалился в сон, был профессионально неизбежен: что такого понял создатель существ за тысячу лет работы, что его архив заперли на замок, — и почему замок начали открывать именно мне?
Глава 9
— Хозяин! — Млякс свалился на меня откуда-то сверху, с полки, вместе с носком. — У нас под дверью едят!
— Что едят? — Я подскочил на топчане. В избе была ночь, гирлянда мигала дежурным огоньком, за стенкой сопели Вера с Соней, с печки свешивалась рука Геннадьича.
— Охотника едят! Твоего! Падальщики пришли на тушу — слышишь?
Я прислушался. Через дверь, через межмировую прослойку, шло знакомое ощущение бормашины — только теперь не ритмичное, а суетливое, чавкающее, многоточечное. Так скребётся не один демон. Так скребётся столовая.
— Сколько их там?
— По звуку — шесть. Может, восемь. Жрут его пепел, между прочим. Твой пепел. Твой законный, не собранный до конца пепел!
— Я собрал всё, что насыпалось.
— А теперь досыпалось! Туша большая, она сутки осыпается! Они там доедают твои сто, а то и сто пятьдесят!
Вот теперь он сказал это на языке, который будит лучше любого будильника. Сто пятьдесят пепла. Десятая часть остатка долга. У моей двери. В чужих желудках.
С печки, не открывая глаз, сказал Геннадьич:
— Если идём бить морды, я с вами. Только чаю сначала.
Военный совет длился десять минут и проходил при свече из серой капсулы (я крутанул утром на пробу: [Свеча хозяйственная, 3 шт.] — Млякс сказал «мусор», Вера сказала «наконец-то что-то полезное», и по этим двум оценкам можно строить всю социологию Пристанища). Расклад был такой: снаружи кормится стая падальщиков, ранг F, поодиночке — недоразумение с зубами, стаей — уже фарш-машина. Зато трусливы, зато тупы, и зато — главное — заняты едой.
— Бьём от двери, — сказал я. — Дверь за спиной, отход всегда открыт. Геннадьич с монтировкой держит правую сторону, я...
— А ты, — перебил Млякс, — сначала крутанёшь синюю. Или две. Потому что идти на стаю с ложкой я тебе не дам, у меня в тебе финансовая заинтересованность.
— Кстати о заинтересованности, — Геннадьич отхлебнул из термоса. — Ты ему сколько платишь?
— Кому, Мляксу? Он на комиссии.
— С меня пять процентов берёт.
— С тебя пять. С меня — нервами.
— Нервами я бы тоже брал, — задумчиво сказал Геннадьич. — У тебя их много.
Крыть было нечем. Я взялся за рычаг терминала — уже привычно, уже слишком привычно, рука сама знала, где у рычага удобный упор, и это знание было из тех, о которых лучше не рассказывать наблюдающему врачу.
Первая синяя: стрекот, разгон, лоток.
[Получено: Дубинка Убедительности.]
[Ранг: D.]
[Урон: скромный.]
[Особенность: каждый удар сопровождается звуком, обидным для слушателя.]
[Срок службы: 200 ударов.]
В лотке лежала дубинка. Чёрная, литая, с удобной рукоятью и — я поднёс её к свету — с маленькими дырочками вдоль тела, как у флейты.
— Это что за дырочки?