Страница 18 из 39
— Потому что мне сказали, что каждый спасённый ест, пьёт и создаёт проблемы. Хочу проверить.
Вера посмотрела на меня ещё секунду. Потом убрала топорик в рюкзак.
— Проблемы будут, — пообещала она.
По дороге к гаражам мы прошли мимо «Продуктов» с выбитой витриной — целых, нетронутых, со стеллажами в глубине, — и я почувствовал, как хозяйственник во мне заскулил в голос. Консервы. Соль. Спички, в конце концов.
— Даже не смотри, — сказала Вера, перехватив мой взгляд. — У нас раненый на плече и ребёнок за руку.
— Две минуты. Один заход...
— В магазинах теперь живут, Артём Ильич. Мы все эти ночи слушали из подвала, кто в них селится. Дойдём до вашей двери — потом хоть весь район собирайте. С сопровождением.
Она была права, и хозяйственник во мне заткнулся, скуля. Я мысленно поставил на «Продуктах» зарубку: вернуться. С дубинкой, сворой и мешками.
В остальном до гаража добрались без приключений, если не считать, что Соня по дороге насчитала «четыре страшных дяди» (три трупа падальщиков и один дорожный знак), а Геннадьич дважды останавливался передохнуть и оба раза делал вид, что осматривает местность. У рыжего контура на гаражной стене все замерли.
— Это дверь, — сказал я. — За ней безопасно. Правда, выглядит там... своеобразно.
— Хуже подвала? — спросила Вера.
— Просторнее.
Порог пискнул на Верином рюкзаке — [Перенос: 5,0 кг, отклонено: 3,2 кг] — и мы втащили остальное в два приёма.
— А люди, значит, целиком проходят, — заметил Геннадьич, оглядываясь на дверь. — Люди больше пяти кило весят.
— Жильцы не груз, — объяснил Млякс. — Жильцы — актив. Активы проносятся без ограничений.
— Тридцать лет живу. Первый раз слышу, что я актив.
— Привыкай. Тебя ещё и амортизировать будут.
Соня прошла последней, держась за Верину руку, увидела зал — рёбра свода, рыжие светильники, изба посреди черноты — и вынесла вердикт, который я бы поставил эпиграфом ко всей этой истории:
— Как у бабушки, только в аду.
Дальше полагалась процедура — Млякс называл её «регистрация», я про себя называл честнее: присяга дому. Я объяснил как есть, без сказок: это место — моё, оно живое, оно считает всех, кто в нём. Жителем становишься добровольно: я касаюсь плеча, объявляю — система записывает. Житель проходит порог свободно, житель под защитой, жителя дом видит. Не хочешь — живи гостем, никто не выгонит, но и прописки нет.
— А выписаться можно? — спросила Вера. Правильный вопрос человека, который уже один раз доверилась двери с надписью «безопасно».
— Можно, — сказал Млякс. — В любой момент, по своему слову. Система рабство не оформляет. У неё на рабство отдельный прейскурант, и это не наш отдел.
— Утешил.
Я коснулся плеча Геннадьича:
— Житель.
[Житель зарегистрирован: Геннадий. 2/20.]
— Почему два? — спросил Геннадьич.
— Первый — я. — Млякс гордо задрал обломанный рог. — Привязанные проходят вне очереди.
Вера подставила плечо молча. Соня — сама, раньше, чем я наклонился: подпрыгнула под ладонь.
— И меня! И рыбку потом! И Федю... а Феди у нас ещё нет, ну неважно, потом!
[Жителей: 4/20.]
[Поздравляем с началом заселения.]
— Двадцать, — Вера посмотрела на цифру, потом на избу. — А если станет двадцать первый?
— Строим вторую избу, — сказал я. — Один дом — двадцать душ. Стратегия у этой системы тупорылая, как табурет, но честная.
Геннадьич обошёл избу кругом, потрогал брус, заглянул в печь, хмыкнул. Потом увидел будку.
— А будка зачем?
— Выпала.
— Понятно, — сказал он так, как будто ему правда было понятно, и это почему-то успокаивало лучше любых объяснений. — Проводки, я так понимаю, нет никакой. А светильники горят. Разберёмся, что у них тут за фаза.
Дальше начался быт — и я в очередной раз убедился, что быт сильнее апокалипсиса. Вера за десять минут провела в избе инвентаризацию, нашла на полке мой натюрморт и молча, одним движением брови, потребовала объяснений по каждому пункту. Ложка вопросов не вызвала. Носок вызвал. Кисть охотника она разглядывала долго, потом спросила:
— Это обязательно держать рядом с кружкой?
— Это образец номер один.
— У меня сестра. Ей шесть.
— Она уже видела, — честно сказал я. Соня в этот момент как раз стояла на лавке и рассматривала кисть с восторгом естествоиспытателя. — И, судя по всему, перенесла лучше нас всех.
— Вер, смотри, у него пальчики складываются!
— Переложу на верхнюю полку, — сдался я.
Потом был ужин, и на ужин пришлось крутить — при всех, потому что скрывать источник еды в одной комнате всё равно не выйдет. Я объяснил как мог: демон выдаёт шарики, в шариках бывает еда. Вера выслушала с лицом человека, который решил откладывать вопросы на мирное время. Геннадьич кивнул: «Автомат с кормами, ясно». Млякс оскорбился на «автомат», но комиссия примирила его с формулировкой.
Первая серая: [Получено: Гирлянда ёлочная, 1 шт. Работает.]
— Мусор, — вздохнул Млякс. — Бывает. Статистика.
— Это не мусор, — строго сказала Соня и забрала гирлянду себе.
Вторая серая: [Возврат: пепел — 20.]
— А это что было?
— Пустышка. Система вернула сдачу. — Млякс развёл лапами. — Скажи спасибо: раньше не возвращала, но у первого пользователя тариф с человеческим лицом.
Третья серая: [Получено: Тушёнка говяжья, 3 банки.] Вот теперь — аплодисменты, переходящие в овацию.
Третью серую я крутить не стал, хотя рука тянулась — я поймал её на полпути к рычагу и вернул в карман. Две банки тушёнки разогрели на печи, ложка была одна на всех, и ели по кругу, передавая, и это было самое цивилизованное, что происходило со мной за последние трое суток. Гирлянду Соня растянула по стене избы, Геннадьич без единого инструмента нашёл, куда её подцепить, и в избе стало похоже на новый год в бомбоубежище. Уютно. Не спрашивайте, как это работает.