Страница 8 из 49
— Тогда я могу быть тебе полезным, — тихо сказал он, словно и не заметил моего гнева. — Кстати, меня зовут Валд. А тебя?
Я долго молчала, потом процедила сквозь зубы:
— Анюта.
Имя это прилипло ко мне с лёгкой руки Инженера — так когда-то назвал меня он. Сейчас уже казалось, что я всю жизнь живу с этим именем.
— Скажи честно, Валд, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Эта пациентка, эта девочка… кто она тебе?
— Это моя дочь, — спокойно ответил врач. — Малютка Эжени.
Много лет я боролся за её жизнь. Сначала заболела одна почка — пришлось удалить. Потом отказала и вторая, и тогда я создал аппарат, который поддерживал её тело, пока она спала. Она дышала, но не жила. Я видел, как болезнь медленно, неотвратимо прогрессирует…
Он замолчал на мгновение, будто снова проживая всё это. Потом добавил тихо:
— Анюта, хоть ты и не желала того, ты спасла мою дочь. Теперь я твой должник. И помогу тебе — всем, чем смогу. Сейчас тебе нужно поесть. Пойдём в столовую. Несколько дней ты будешь под наблюдением: особая пища, лекарства, лёгкие процедуры — и твой организм восстановится.
За это время я расскажу тебе про Эжени. Покажу её рисунки. Она… необычная девочка. Талантливая. Через её картины ты узнаешь её, почувствуешь, почему она должна жить.
Я сжала губы.
Отцовскую любовь я уважала, но слова о рисунках и «необычности» звучали как чужая история, не моя.
— А чем ты можешь быть мне полезным? — спросила я холодно, хотя в глубине теплилось любопытство.
Он слегка улыбнулся.
— Я расскажу тебе про соседние с нами миры. Про то, как в них переходить. Как находить путь — и строить маршрут.
— Хм… — я усмехнулась, глядя в сторону. —
Наша встреча не случайна, так уж видно было суждено: две судьбы сплелись на миг отчаянно — как и полагается в кино…
Валд внезапно застыл. В его взгляде мелькнуло нечто трудноуловимое — удивление? боль? узнавание?
Он пробормотал почти себе под нос:
— Неужели… настолько не случайная?
Я насторожилась. Его голосе прозвучал странно — будто он услышал не просто случайную фразу, а знак, которого ждал уже давно.
— Это же просто мои старые, подростковые стихи, — сказала я, — Почему ты так напрягся?
— Расскажу всё, что знаю, — тихо ответил он. — Но сейчас… идём в столовую.
Валд протянул руку, помог мне подняться и осторожно поддержал под локоть. Его ладонь была уверенной, но бережной — надёжной, как у заботливого отца. Мы двинулись по коридору. Он был светлый и опрятный. Стены, окрашенные в тёплый, спокойный тон — они будто впитывали свет и отдавали его мягким отражением. Пол, чистый, натёртый до лёгкого блеска, тихо принимал наши шаги.
Из-за приоткрытых дверей в конце коридора тянуло теплом и ароматом свежего хлеба. Где-то далеко звякнула посуда — домашний звук, живой и утешительный.
Валд шёл рядом, не торопясь. Его шаг был ровным и уверенным, я чувствовала, как с каждым шагом в теле понемногу возвращается сила, а сердце — странным образом — тянется к покою, который исходил от него и от этого дома.
Столовая оказалась просторной комнатой, залитой мягким дневным сиянием, пахла хлебом, тёплым молоком и чем-то травяным. На широком столе стояла простая, но красивая посуда, аккуратно расставленная, как у людей, для которых порядок — не привычка, а внутреннее состояние.
В углу что-то звякнуло — я вздрогнула, но Валд только тихо улыбнулся.
Из-за стола показалась большая белая собака. Она осторожно толкнула носом металлическую миску, отчего посуда снова мелодично звякнула.
Шерсть её поблёскивала в лучах света, а глаза... глаза были удивительно разумными — тёплыми, внимательными, почти человеческими.
Собака подошла ближе, виляя хвостом, и, кажется, приветствовала меня так, как приветствуют давнего знакомого.
Я замерла, наблюдая за собакой, и она, будто почувствовав мою нерешительность, сделала шаг навстречу.
— Ну, привет, — прошептала я, осторожно протянув руку.
Белая собака наклонила голову, внимательно изучая меня своими умными глазами, а потом мягко положила морду на мою ладонь. Лёгкое тепло шерсти, тихое дыхание и доверие, исходящее от неё, заставили моё сердце замереть на мгновение.
Я улыбнулась — впервые за долгое время почувствовала, что могу довериться чему-то живому и доброму.
Собака слегка подтолкнула меня носом, будто приглашая сесть, и я, поддерживаемая Валдом, присела за стол, чувствуя, как напряжение постепенно уходит.
Валд остановился и улыбнулся.
— А это… Диковина, — сказал он, поглаживая собаку. — Анюта, — добавил он, кивнув в мою сторону, представляя меня.
Собака подняла голову, внимательно изучая меня своими умными глазами.
— Привет, Диковина… — тихо прошептала я.
— Видишь, — сказал Валд, — она сразу понимает, кто в доме свой, а кто гость.
— А кто… ходячий склад органов! — не удержалась я от сарказма.
Валд нахмурился, Диковина тут же замерла, словно не понимая, что произошло. Её умные глаза широко раскрылись, слегка приподнялись уши, а хвост застыл в воздухе, выражая явное недоумение.
— Ну, ты… — тихо пробормотал Валд, стараясь скрыть неловкость, но я заметила, что ему это не совсем удаётся.
- Валд и Собака смотрели друг на друга, казалось, между ними идет мысленный диалог.
Затем собака снова подошла ко мне. Я провела рукой по её большой белой голове. Диковина лизнула мою руку, потом мягко коснулась носом моего правого бока и издала тихий, нежный звук — словно благодарила меня за спасение своей маленькой хозяйки.
Мы ели медленно и молча, но это молчание не было тягостным — оно было мягким и спокойным. Валд сам накладывал еду в тарелки, менял блюда, ухаживал за мной и за Диковиной. Всё это напоминало тихий семейный ужин, где каждый жест был привычным, и где забота и внимание были естественными и непринужденными.
Когда мы все, включая Диковину, насытились, Валд откинулся на стуле и заговорил:
— С моей дочерью случилась беда, когда ей было пять лет. Умерла её мама.
— Твоя жена? — я не удержалась от уточняющего вопроса.
— Мы не были женаты. В нашем мире нет такого обычая ходить в специальные заведения, где пары «расписывают», то есть вносят в базу данных информацию о том, что эти люди теперь закреплены друг за другом.