Страница 102 из 105
— Когда мне говорили, что девочки делают так ради повышения результата, я никогда бы не подумал, что это про мою жену!
— Нет!! Ты чо... нет! Показатели повышаются к концу первого триместра! А в первые три недели эмбрион еще крошечный, глубоко спрятан за лобковой костью и хорошо защищен околоплодными водами. Я все изучила. И даже удар в живот его не затрагивает! И у меня пресс!
— Вместо мозгов! — рявкает.
— Это была не только моя победа. Но и твоя, и Полинкина! Как было слить соревнования?!
— Ни мне, ни Полине не нужна твоя медаль такой ценой!
— Я знаю... знаю... я не знаю, почему сделала так!
— Ложь. Ты все расчётливо сделала! Ты сделала этот тест, спрятала в конверт и решила вручить мне после!
— А ты шарился в моих вещах!!
— Я просто скучал... — срывается его голос.
В машине слишком мало места, чтобы вместить эмоции двух Дадаевых.
Стекла вылетят сейчас!
Закрываю лицо руками.
— Просто все беременные туповаты... — покаянно бормочу я. — Я не успела еще ничего понять!
Игнорирует, глядя в окно.
— Что мне надо сказать?
— Я не знаю, Мила.
— Хочешь, я эту медаль верну? Завтра же верну!
— Нет. Верни мне мою жену! Которая не врёт мне и не играет втёмную.
Если бы я знала, что так выйдет, я бы никогда...
— Не втёмную я!! Просто... дура. И все.
Сижу, в прострации, смотрю в лобовое.
Папа выходит из подъезда.
— Чо там спряталась, давай, выходи, — стучит в окно.
Вздохнув, выползаю.
— Довыделывалась? Терпение у человека же не вечное? Что ты там опять? — начинает ругать меня.
Хмурясь, пинаю колесо.
Пульс грохочет в ушах.
— Павел Алексеевич, не надо, — не выдерживает Адам, выходя из машины.
— Ну, за что-то же она выхватывает? Что аж домой прибежала от тебя.
— За дело! — опережаю Адама.
Обхожу машину.
— Хочешь, я с этого момента буду самой взрослой, серьёзной и ответственной? Вот так! — щелкаю пальцами. — Хочешь? Как Поля.
Губы дрожат, в носу щиплет.
Отрицательно качает головой.
— Так, вы чо меня до инфаркта раньше времени доводите? — психует отец. — Я еще кавказят ваших не нянчил. Чо случилось-то?! Лядство всякое отметаем, это не про моих дочерей. Какие у тебя ко мне за мою дочь претензии, Дадаев?
— Нет у меня к вам претензий, Павел Алексеевич. К себе у меня претензии. Вы извините, я поеду. Мила, ты едешь?
Обняв на секунду отца, заскакиваю в машину.
— Почему ты так сказал?
— Как?
— К себе претензии.
— Не знаю... может, я тебя недостаточно люблю, что ты моего ребёнка не бережешь? — грустно. — Может, ты не хочешь его, Мил? Ты его не любишь?
Рассеянно смотрит на пустую дорогу.
И меня вдруг накрывает. Так... словно мир с ног на голову переворачивается. И вот приходит ощущение того самого раскаяния от всего сердца, которое я никак не могла поймать.
Сижу, молча рыдаю, глотая слезы. Оби-и-идно... за Адама.
Нахрена мне эта медаль была?! Ну, через два года взяла бы её!
Резко тормозит, заметив, что рыдаю.
Шокированно смотрит на меня.
Я и сама в шоке. Рыдать — не про меня. И он никогда не видел, чтобы я плакала.
Но не могу остановиться...
Потому что только сейчас до меня доходит, что беременность — это совсем не то, словно ты приболела и вышла на ковер. Типа, ничего, перетерплю, напрягусь, справлюсь. А это... Дадаев там внутри. Только маленький.
— Мил?..
Захлебываясь от слез, залезаю к нему на колени.
И что-то невнятно и совершенно непонятно пытаюсь ему сказать сквозь рыдания. Что я его очень-очень! И что он меня — очень! И достаточно, и вообще!
— Всё... — гладит меня, зацеловывая. — Всё! Всё-всё-всё...
И мы стоим посреди полупустой дороги. Обнявшись.
Мне кажется, я пьяная...
И самая счастливая женщина...
И вообще.
В окно стучится притормозивший рядом гаишник.
— Лейтенант Стрельцов, у вас все в порядке? — заглядывает в машину, подозрительно глядя мне в лицо.
— Извините. Мы поедем сейчас. Просто... жена беременная, — дергаются в растерянной улыбке губы Адама. — Вот... плачем почему-то.
— Понял! Счастливого пути! — бодренько.
Папе надо сказать. И всему миру.
Что у нас случилась самая главная “медалька”!