Страница 101 из 105
Эпилог от Милы
Полтора года спустя...
— Ты уже остыл?
— Нет! — рявкает Адам. — Ты где?
— Я еще в пути.
Скидываю вызов.
В пути к твоему адеквату. Потому что с меня-то какой спрос?
Да, я накосячила. Эх... Но он тоже. Не поеду пока домой.
На телефоне полно поздравлений, ни одно из них не радует. Адам не поздравил...
Закинув рюкзак на плечо, иду по центру.
Захожу в интернат Спарты. Там сегодня дежурит Стася.
Время к отбою, мы пьём чаек, сидя на окне в комнате, где на стене четыре отпечатка ладоней наших чемпионов, оставленных в штукатурке.
— Тархан, Яша, Шмель, Май... — веду по ним пальцами.
Сверху висит их совместное фото из этой комнаты. Все уляпанные в штукатурке, с голыми торсами, счастливые улыбашки. И второе — на ковре, с медалями, серьёзные, мощные!
Они, конечно, уже взрослые дядьки, но я помню их борзыми пацанами. И первый ремонт в этой комнате, говорят, делали они своими руками. Легенды Спарты.
Это самая козырная комната в интернате, здесь живут только те, кто даёт самые лучшие результаты.
Скоро серия турниров, и пока что она пустует. Но скоро здесь появятся четыре перспективных бэтмена.
Окна выходят, правда, не на центральный проспект, а во дворы. Но они же не знали, когда шутки ради ляпали сюда свои ладони, что эта комната станет легендарной! Так бы, конечно, выбрали вид на проспект.
Мы с Адамом теперь тоже "повешенные".
Меня теперь "повесят" на доске почета, как чемпионку Спарты. А Адам — как лучший детский тренер напротив. У него грант, он выиграл конкурс.
— Марат Львович, кстати, сегодня приходил в Спарту. Сказал, что Рустам в драке убил сокамерника. Его переводят в тюрьму строго режима. И увеличат срок.
— Нда. У Спарты есть разные легенды. И вот такие... тоже.
Я рада, прости Господи, что он не выйдет. Боюсь, мой кавказский горячий мужчина не будет ждать — прилетит нам или нет пакостей от него. И может пойти на опережение. Особенно в свете... новостей.
— Да он достал! — открывает окно Стася, — Чайник ему на голову скинуть, что ли?
— Кто там? — выглядываю.
— Да онанист этот! Нет-нет, да появится.
— Ааа... помню. Его ловили ведь уже. В психушке лечили.
— Ага, а потом пацаны ему навтыкали, опять лежал. Но уже в травматологии. Александр Михалыч еле их отмазал. Видимо, вылечился.
— Ты посмотри, какой целеустремлённый! — стебусь я.
Смотрим на него сверху вниз.
— Эй! — свиснув, привлекаю его внимание. — Ну, покажи хоть, чо там у тебя!
— Милка! — угорает сдавленно Стася, — Сейчас все в окна повылезают! Тепло же. Окна открыты у всех! Тихо!
Онанюга распахивает плащ. Там ничего и не видно почти.
— Ну ты серьёзно? — ахаю я. — Вот такой должен быть!
Шлепаю себя ладонью в локтевой сгиб, показывая ему символичный жест большого эрегированного болта.
— С твоей пипеткой — это в контактный зоопарк, зайчих впечатлять!
— Милка!! — тянет меня от окна. — Бес тебя прибьёт!
— Аха-ха-ха! — хором ржет общага, высунувшись в окна.
— Ты подожди, мужик, куда пошёл?! Я сейчас спущусь! Поближе покажу! — кричу пытающемуся отступить онанюге. — Возвращайся! Я буду тебя жда-а-ать! "Если хочешь остаться! Останься просто так!..." — пою громко песню.
Пацаны снизу подхватывают хором, девчонки заливаются хохотом в соседних окнах.
Чувак убегает.
Нарыдавшись от смеха, тяну телефон к себе. Набираю Адама. Потому что весело мне только снаружи, а внутри я очень переживаю. У меня мой джигит рассержен до искр из глаз.
— Ты остыл?
— Мила... — низкое рассерженное рычание. — Ты где?
— Я... в пути. Все еще.
— Быстро домой.
— Нет. Ты злишься на меня. Остынь, пожалуйста. Я завтра приду. Люблю тебя...
Скидываю вызов.
— Вы поссорились?
Морщу нос, озабоченно хмуря брови.
— Все очень сложно. Я накосячила. И сожалею. Но не от всего сердца. А надо от всего, иначе он меня не простит. А я пока не могу от всего... — вздыхаю. — Мне надо осознать.
— Ох, Милка! Ну, чего ты опять натворила?!
— Это все "золото", чтоб его. Совратило мою душеньку. Но, ты понимаешь... я к нему шла так долго... и сейчас просто взять и выпасть...
— При чем тут "золото"?
Бросаю взгляд на экран.
Адам: Я знаю, что ты в общаге. У тебя, вообще-то, стоит родительский контроль на телефоне.
Ах, черт! Я и забыла!
Адам: И если ты думаешь, что я когда-нибудь остыну по этому поводу, то ты не в себе, Мила.
— Я завтра расскажу! — подхватываю рюкзак.
Кусая губы, бреду по городу. И уже, кажется, раскаиваюсь от всего сердца. Внутри от уровня тревоги ураганы!
Пишу ему что-то... стираю... пишу... стираю...
Потому что уже "от всего сердца", но... еще словно недостаточно.
Ноги по старой памяти приводят к подъезду родительской квартиры.
И вот я наконец-то рожаю что-то внятное в свои оправдательные раскаяния. Но отправить не успеваю.
— Мила!
Подпрыгнув на месте, хватаюсь за сердце.
— Дадаев...
Ах да, у меня же на телефоне следилка. У него, кстати, тоже, могла бы и посмотреть, — корю себя.
Обниматься хочется, аж больно!
Стоим с ним напротив друг друга метрах в пяти.
Отсюда чувствую, как его бомбит.
— Адам... — делаю шаг к нему.
Он тут же демонстративно делает шаг назад.
С досадой поднимаю к небу глаза.
— Нельзя со мной сейчас так! — топаю раздражённо ногой. — Меня надо обнимать!
— Нельзя так?! А на ковер выходить можно?! — рявкает на меня. — В живот можно удары получать? Стрессовать можно?!
Закрываю ладонью глаза.
— Мужу врать можно?!
— Ыы... я не врала... я просто...
— Просто?! Ты "просто" что, Мила?!
— Так, чо орём? — доносится папин голос с балкона.
Щёлкает зажигалкой.
— Па-а-ап... — жалобно хныкаю я
Скорее помири нас.
— О... не... Если уж Джигит орёт, значит, надо еще и леща дать, просто ему воспитание не позволяет. Надо леща дать?
— Да... — ноющим голосом признаю я.
— Ну, заходите домой, нечего соседей развлекать.
Адам демонстративно садится в машину.
Не пойдет...
И я могу уйти сейчас к отцу. Но это будет что-то на недопустимом. Надо идти и каяться. А я не умею...
Сажусь к нему в машину.
Его руки лежат на руле. Пальцы равномерно постукивают. Желваки под кожей играют.
Вставая на сиденье коленями, крепко, до удушья, обнимаю его за шею. Вжимаюсь лицом в его лицо.
— Прости меня. Я больше никогда в жизни так не сделаю! Клянусь.