Страница 8 из 68
Маг, совершивший это преступление, получал чужую память как побочный эффект. У каждого заклинания своя цена. Фрагменты из жизни усопшего были наказанием для того, кто осмелился отнять чужой дар и чужую жизнь. Те, кто использовал это заклинание в древности, нередко сходили с ума. Со временем они просто не могли отличить свои воспоминания от чужих.
Сидя у костра на южной границе, я наслушалась историй об этом беспощадном заклинании от старых солдат, которые еще помнили времена до «Великого разъединения». Каждая их новая байка была страшнее предыдущей.
– Это запрещенное заклинание. Наказание – смертная казнь, – произнесла я дрогнувшим голосом.
Все еще не могла поверить в то, что вижу. Смотреть на практически копию себя было жутко.
– Ты тратишь наше время, – прошептала она, и ее губы задрожали, а из глаз снова покатились горькие слезы. – Иначе ты ничего не узнаешь. Не узнаешь, кто виновен в смерти наших родителей, и убийцы никогда не понесут наказания.
Это было ударом. Сев на мокрый снег, я расписывалась в своем бессилии. Счет жизни этой девушки, моей родной сестры, шел на секунды. Я не спрашивала, как она оказалась здесь. Не спрашивала, как попала в монастырь и почему стала послушницей. Серая холщевая сорочка была ее единственным одеянием, а под головой лежал столь же серый платок.
Но родители... Их смерть... Убийцы? Я понимала, что она не успеет рассказать все. Невозможно рассказать целую жизнь за эти истекающие минуты.
Я плакала, пожалуй, впервые в жизни. Даже когда в монастыре били за непослушание, не плакала. Закусив собственную руку до боли, безмолвно выла. Не могла закричать, не привлекая внимания еще спящего монастыря.
Я должна была знать. Должна была узнать все.
– Спасибо, – произнесла Софи и улыбнулась мне сквозь слезы, когда я вскинула дрожащую ладонь над ее телом.
Зажмурившись, произнесла на восходящем потоке «Сиу», а на нисходящем выдохнула «Сетрия». Ладони обожгло тут же. Хиленький, совсем слабый дар земли потек в меня через руки, через кончики пальцев, врываясь в сосредоточие магии в моей груди.
Последние капли дара я принимала нехотя. Все еще сопротивлялась, старалась удержать в Софи жизнь, но невозможно произнести заклинание и прервать его исполнение.
Поток закончился, и меня пошатнуло. Я снова завалилась на снег, пытаясь отдышаться. Отвлекая себя, вспоминала, как работала карающая длань магического равновесия. Если память мне не изменяла, воспоминания приходили через ассоциации. То есть маг получал память другого не полностью, а лишь те яркие фрагменты и события, связанные с темой или определенным словом.
Например, если произнести слово «этикет», память подкинет то, что запомнилось магу больше всего. Но на эту тему, при попытке увидеть хоть что-то, память Софи молчала. Видимо, годы, проведенные в монастыре, стерли все, что больше не имело значения.
– Мама, – произнесла я, и обжигающие слезы побежали по щекам.
Я увидела лицо женщины с такими же, как у нас, светло-каштановыми волосами с примесью меди. Она склонилась над колыбелью. Она улыбалась, такая красивая.
Она же и ее крепкие объятия, когда я упала в саду и разбила коленку о камень. Ее утешения, ее голос и теплые слова. Самый яркий солнечный день и самое голубое небо над нашими головами.
И снова она, но теперь несколько старше. Голубые глаза смотрят так пронзительно. В них слезы счастья. Она готовила меня к первому выходу в свет. В этот день она поняла, насколько сильно я уже выросла. Напольное зеркало за ее спиной, светлая комната и вид за окном. Снова лето, жаркое лето в цветочном саду.
Бал. Первый или очередной? Я танцевала со своим кавалером, не глядя на него. Удерживая руки, как и подобает, ни разу не сбилась с шага, скользя по паркету огромного бального зала, где почему-то, несмотря на праздничную атмосферу, танцевали только мы вдвоем. А она смотрела на меня. Смотрела с такой необъятной гордостью. В этот день я танцевала для нее.
Она умирала на моих глазах. За обедом им с отцом резко стало плохо. В этот день ему не нужно было на службу. Вечером мы собирались посетить с визитом семейство Кокстеров.
Я приказала слугам переложить их на софу здесь же – в столовой. Отец уже не дышал, когда мать, чьи руки я пыталась согреть дыханием, призналась, что в день моего рождения на свет появилось двое детей. Монахини сказали, что матери показалось, но она точно слышала крик второго ребенка.
Она рожала в монастыре Девы Лиории.
Они с отцом ехали в дормезе, когда начались роды. Переезжали из провинции в столицу, потому что отца повысили по службе и перевели в Департамент уголовных расследований.
Он был детективом-инспектором.
– Найди брата или сестру. Найди, Софи, моя девочка, и вместе вы справитесь.
Это были последние слова леди Роерти. Ее остекленевшие глаза Софи закрывала сама. Служанки рвались убрать со стола и расчистить столовую, чтобы дать вызванным констеблям больше свободного места, но Софи не разрешила.
Не прикасаясь к посуде, она сама осмотрела стол. На первый взгляд все казалось привычным, простым, идеальным. Кроме чая в чашках. Девушка была слабым магом, но, проверив содержимое чашек, даже она поняла, что помимо чая там было что-то еще.
Кто мог добавить яд в чай? Отец всегда проверял напитки и еду артефактом, прежде чем допустить домашних к столу. Специфика его работы оказывала сильное влияние и на жизнь за стенами департамента. Желающих поквитаться с ним было не перечесть. Но он проверял. Всегда проверял чайничек с чаем до того, как служанка разливала горячий напиток по чашкам.
Однако на этом обеде это делала не служанка. Роль прислуги в тесном семейном кругу на себя взяла леди Малия Гановски. Она часто забегала к леди Роерти за советом или просто пожаловаться на жизнь. Вот и в тот день она пришла с визитом и ее пригласили к столу.
Но леди не обедала с нами. Она лишь разлила чай по чашкам, а после через распахнутое настежь окно ворвался срочный магический вестник. Леди Гановски извинилась и спешно ушла еще до того, как все приступили к трапезе.
Софи чай не пила. Не любила этот напиток и предпочитала воду. Но сколько же раз она сожалела, что не умерла тогда вместе с родителями, что не выпила чай.
Леди Малия Гановски. Любовница дяди – двоюродного брата отца.
Осмотрев третью – полную чашку, Софи лишь убедилась, что и в нее добавили яд. Не иначе как для отвода глаз, потому что в чайничке следов неизвестного зелья не было.