Страница 9 из 43
Настоятельница выпрямилась, пытаясь сохранить достоинство:
- Я… передумала, - произнесла она дрожащим голосом. - Вы можете сохранить волосы… пока. Всё равно, вам предстоит долгое послушание. А потом, да, потом...
Её взгляд изменился - теперь в нём читалась осторожность, граничащая со страхом.
- Сестры, оставьте нас, - приказала она монахиням, которые быстро удалились, бросая недоуменные взгляды то на настоятельницу, то на Оливию. На их веку, похоже, впервые настоятельница добровольно отказалась от насилия.
Когда дверь за ними закрылась, настоятельница схватила с угла келье швабру и ведро, и швырнула их к ногам Оливии.
- Вы будете мыть полы в часовне, - сказала она, пытаясь восстановить контроль над ситуацией. - Все полы. До ночи. Без ужина.
Она повернулась к выходу, но остановилась в дверях:
- Я не знаю, что вы такое, леди ван Гарден, но даже здесь, далеко от столицы, мы знаем, что делать с теми, в ком просыпается Мрак.
С этими словами она вышла, заперев дверь снаружи.
Оливия осталась одна, глядя на швабру и ведро у своих ног и пытаясь осознать, что только что произошло. Теневые гончие растаяли, вернувшись в её тень, но она чувствовала их присутствие, их готовность появиться снова, если возникнет необходимость.
"Кто я? Что я такое?"- думала она, поднимая швабру. Воспоминания Тани смешивались с новыми знаниями Оливии, а где-то глубоко внутри таилась сила, о которой она раньше не подозревала - древняя и опасная сила мракоборцев. Сила, которую лучше не показывать никому. И которой она не могла управлять.
6. Оливия
В стенах монастыря Святой Агнессы время текло иначе. Для Тани в теле Оливии дни сливались в бесконечную череду унижений и тяжкого труда. Три месяца прошли с тех пор, как она переступила порог этой обители, и каждый день аббатиса Беатрис находила новые способы испытать её терпение. А её сознание всё больше сливалось с памятью леди ван Гарден, отказываясь делиться на разные личности. Словно бы они были одной.
Утро началось, как обычно, с первым лучом солнца. Оливия поднялась с жесткой лежанки, на которой провела беспокойную ночь. Холодный каменный пол обжигал её босые ноги, но она уже привыкла к этому дискомфорту. Быстро облачившись в грубое монашеское одеяние, она поспешила на утреннюю молитву.
В молельном зале аббатиса Беатрис восседала на возвышении, наблюдая за монахинями, словно ястреб за добычей. Её тяжелый взгляд остановился на Оливии, и губы старухи искривились в презрительной усмешке.
-Послушница Оливия,- произнесла она, выделяя каждое слово с особым ядом,- Сегодня вы будете чистить все отхожие места в монастыре. После этого подготовите должны будете оттирать котлы от копоти в прачечной.
По залу пробежал едва различимый шепот. Все знали, что это работа для нескольких послушниц, но аббатиса не упускала возможности нагрузить Оливию самыми грязными и унизительными заданиями.
- Да, преподобная мать, - ответила Оливия, опуская взгляд. Она научилась скрывать свои эмоции - это был единственный способ выжить не только здесь, но и не земле, в родном мире Тани. Где искусство выживания стало её второй натурой. Молчать, присматриваться, искать слабые места, действовать хитрее, умнее.
После молитвы, когда сестры разошлись по своим послушаниям, к Оливии подошла сестра Магда - невысокая женщина средних лет с добрыми глазами.
- Я помогу тебе, - тихо сказала она, оглядываясь, чтобы их не услышали. - Закончу свою работу на кухне пораньше и приду.
Оливия благодарно кивнула. Сестра Магда была единственным светлым лучом в её монастырской жизни. И часто Магда помогала ей даже не физически, а просто проявляя доброту. Пугливая с прошлой жизни Таня сперва воспринимала такие попытки настороженно, не понимая и не принимая внезапных проявлений человеческой доброты. Но после и сама не заметила, как стала тянуться к Магде в ответ, обретя в её лице подругу. Вот только с недавних пор везде, где была Оливия, там всегда появлялась и сестра Агат- рослая, широкоплечая монахиня, чьё румяное лицо могло бы показаться добродушным, если бы не холодная жестокость в глазах. И ясно было, что всё это происходит по велению аббатисы.
К полудню, когда Оливия, стоя на коленях, чистила каменный пол в последнем отхожем месте, появилась сестра Магда. Без слов она взяла вторую щётку и встала рядом.
- Не нужно, сестра, -слабо запротестовала Оливия. - Если аббатиса узнает, кто-нибудь увидит.
- Только Господь видит нас всех,- просто ответила Магда. - А аббатиса не всевидяща, хоть и думает иначе.
Они работали в молчании, но это молчание было уютным, полным взаимопонимания. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возникла массивная фигура сестры Агаты.
- Так-так, - протянула она, ухмыляясь.- Помогаем высокородной даме? Преподобная мать будет очень заинтересована узнать об этом.
- Сестра Агата, - спокойно ответила Магда,- Разве не учит нас Господь помогать ближнему своему?
- Учит помогать нуждающимся, а не гордячкам с дворянской кровью! - прошипела Агата и удалилась торжествующей походкой.
Вечером, во время скудной трапезы, кусок чёрствого хлеба и жидкая похлебка на травах, аббатиса Беатрис поднялась со своего места.
- Сёстры, -провозгласила она,- Сегодня мы стали свидетелями гордыни.. Сестра Магда, посчитав себя мудрее воли Господа, взяла на себя смелость вмешаться в послушание, назначенное новой послушнице.
По залу пробежала волна тревожного шепота.
- В наказание, -продолжила аббатиса, и её глаза злорадно сверкнули, - Сестра Магда получит двенадцать ударов розгами. А Оливия- она поджала свои тонкие губы- Будет стоять рядом и считать каждый удар. Чтобы запомнила, к чему приводит её гордыня.
Оливия в ужасе поднялась со скамьи.
- Преподобная мать, вина полностью моя. Я должна понести наказание.
- Сядь, Оливия, - ледяным тоном ответила аббатиса.- Или количество ударов удвоится.
Экзекуция проводилась во внутреннем дворе монастыря. Сестра Магда, обнаженная до пояса, стояла, привязанная к столбу. Её лицо было спокойным, почти отрешенным. Сестра Агата с видимым удовольствием взяла в руки розги. Сестра Мария, также любящая чужую боль, стояла неподалёку, злорадно наблюдая за экзекуцией.
Каждый удар отзывался в сердце Оливии острой болью. Магда не проронила ни звука, только её спина, исполосованная кровавыми рубцами, дрожала от боли.
- Двенадцать, - наконец произнесла Оливия, и её голос сорвался.