Танковая диверсия

Их путь лежал к дальней заимке — одинокому срубу в лесной глуши, куда, по догадке Буторина, мог выйти измотанный, преследуемый бандитами Борис. Но он понимал также, что если Бориса преследуют бандиты, то они тоже его ищут и тоже могут сообразить и про заимку, и про то, что Коган постарается уйти подальше от города, спасая свою жизнь. Дороги туда не было, в лесах вообще нет дорог, а есть только места, где можно пройти, а где нет. Это или звериная тропа, или русло ручья, или распадок. Этот путь, если даже присматриваться, едва угадывался среди бурелома, подросшего сплошного «карандашника», папоротников в рост человека и колючей малины, протягивающей цепкие лапы к самым стременам.

День заканчивался, а Буторин с охотником так и не добрались до заимки. Солнце, пробиваясь сквозь плотную сень вековых елей и кедров, бросало на землю золотистые пятна. Лес жил своей несуетной жизнью: где-то стучал дятел, шуршала в валежнике невидимая живность, с ветки капала тяжелая смола. Буторин, напряженный, всматривался в каждую тень, каждый необычный изгиб сучка. Фетис Макарович же ехал, покачиваясь в седле, его зоркие навыкате глаза охотника читали следы в лесу как книгу, без единого звука: здесь прошел лось, тут устроила засаду рысь, а эта сломанная ветка — свежая, дело человеческих рук, но было это еще зимой.

Сумерки в лесу наступили как-то сразу. Лопатин остановил лошадь, похлопал ее по шее и подождал, когда его догонит Виктор.

— Ну, видел чего-нибудь? — спросил старик.

— Нет у меня такого опыта, как у тебя, Фетис Макарович, — покачал Виктор головой. — Смотреть и видеть — вещи, оказывается, разные.

— А ты не ищи глазами, Виктор Алексеевич, — тихо сказал охотник, не оборачиваясь. — Слушай. И чутьем. Лес все скажет, коли ухо приложить.

Было ясно, что засветло до заимки не успеть. Тащиться в темноте по такой чаще было безумием. Лопатин покрутился вокруг и нашел небольшую сухую полянку чуть выше ручья. Пока Буторин расседлывал лошадей и привязывал их на длинный повод, чтобы они могли попастись, Фетис Макарович уже собрал хворост, сложил между двух камней неказистый, но надежный очаг. Огонь запылал быстро, жадно, отбрасывая на стену окружающего леса трепещущие тени. Уселись на седла. Над костром уже повисли два котелка для чая и похлебки. Треск поленьев, запах дыма и заваренного в котелке чая создавали уют в маленьком лагере среди бескрайних лесных просторов. Крошечный островок человеческого тепла и уюта.

Охотник, закурив «козью ножку», смотрел в огонь и тихо рассказывал о том, как зимовал здесь в голодные годы, о том, что разговаривать с тайгой нужно на «вы», иначе не выжить. Буторин слушал рассказ, одновременно прислушиваясь и к окружающему их лесу. Лопатин сразу заметил, как его спутник постоянно крутит головой, прислушивается.

— Да ты не слушай, не слушай. Лес, он тебе сам скажет, если кто поблизости: зверь ли, человек ли. Вон и кони ухи навострят, и птица лесная с ветки сорвется, перелетит на другую, потревоженная. Нету никого вокруг. Но были не так давно.

Буторин едва не поперхнулся чаем и уставился на охотника. Старик что-то увидел и промолчал? Наверное, тогда было не так важно. А когда стало важно, то и заговорил. Не поймешь этих лесных людей. Из другого теста они сделаны, как из другого мира к нам приходят в городскую жизнь. И на мир, на лес смотрят по-другому, и на людей, на общество.

— След видел, запах кострища слышал, — спокойно рассказывал Лопатин. — Одно дело — охотник был. Опытный. Тот следов мало оставил, аккуратно по лесу ходит. А был и другой след — чужой. В лесу он чужой, лес не уважает, и лес его тоже не уважает, вот и выдает след.

— А след какой? Что за след? — настороженно стал допытываться Буторин.

— Сапог кирзовый. Обычный след. Охотник по своим делам шел, а эти, — старик помолчал и добавил, — эти по своим. Может, тоже твоего товарища ищут, а может, хоронятся, беспокоятся.

Перед рассветом Фетис Макарович разбудил Буторина легким прикосновением. Рядом уже горел костерок, закипала в котелке вода для чая.

— Пора. Зверь на водопой идет — время тихое, самое слышное.

Мужчины все делали молча: выпили горячего чая, оседлали лошадей. Лес тихо просыпался, как будто потягивался после сна. Пришпорив лошадей, тронулись в путь в серых предутренних сумерках, когда не слышно было даже птиц.

Пофыркивая, лошади углубились в зеленый сырой полумрак лесной чащи. С каждым шагом знакомое старику место становилось все ближе. Уже пахло не просто сыростью, а знакомым болотцем. У Медвежьего лога ели стали реже встречаться, их сменяли березняки, и сквозь них виднелся просвет — признак близкой поляны с избушкой.

«Версты полторы осталось, не больше, — обернулся Фетис Макарович, и в его голосе впервые прозвучала обнадеживающая нота. — Сейчас выйдем на суходол, а там уж…»

Он не договорил.

Из чащи, прямо перед ними, грянул выстрел. Звук был гулкий, резкий, сразу будто впитавшийся в мглу леса. Птицы разом смолкли. Лошадь Буторина шарахнулась в сторону, фыркнув от страха. Старик мгновенно замер, его рука взметнулась вверх, призывая к тишине и остановке. Они сидели, не двигаясь, вжимая ноги в стремена, вслушиваясь в наступившую леденящую тишину. Выстрел был один — стреляли из охотничьего ружья. И выстрел прозвучал оттуда, где должна была быть заимка.

А в городе Шелестов и Сосновский продолжали допрос. Теперь нужно было спешить, потому что арест Левакова скрывать долго не удастся. И тогда самая важная птица в этой стае может или улизнуть, или устроить такую защиту, что до нее не добраться и ничего не доказать. Этот человек, например, может убрать свидетелей, ближайшего помощника, убрать то звено цепочки, которое ведет к самому немецкому агенту.

Скорая помощь, приехавшая по вызову к Левакову, потерявшему сознание во время допроса, ничего угрожающего в состоянии его здоровья не нашла. Переутомление, нервный срыв. А по его собственным словам, в предыдущий вечер он очень много выпил алкоголя.

И все же Шелестов посчитал возможным дать Левакову отдохнуть ночь в камере, а утром его снова привели на допрос. Сегодня арестованный выглядел немного лучше, но всклоченные волосы и небритое лицо все же делали его узником даже визуально. Как-то неожиданно во внешности этого человека отпечаталось его ближайшее будущее, его дальнейшая судьба. Не быть ему уже ни начальником цеха, ни инженером на солидном производстве. В лучшем случае в какой-нибудь артели механиком по ремонту керогазов. А может, и механиком в гараже местного колхоза.