Танковая диверсия

— Мы вас слушаем, Петр Афанасьевич, — Шелестов сидел напротив за столом.

— Я… не знаю, — еле шевеля губами и глядя в пол перед собой, пролепетал арестованный. — Я не понимаю…

— Вы все понимаете и все знаете. — Сосновский подошел и, поставив стул, уселся напротив Левакова на расстоянии вытянутой руки. — Вы все знали и понимали, когда согласились участвовать в этом обмане, в этом дерзком ограблении продуктового склада. Вы расскажите, как они на вас надавили, как заставили вас это сделать!

Начальник цеха несколько секунд смотрел в пол, а потом его растерянное лицо вдруг стала искажать гримаса боли, стыда и страха. Леваков закрыл лицо руками и вдруг, к удивлению оперативников, разрыдался. Сосновский, сидя перед ним, стал не успокаивать человека, а задавать вопросы, гася эту истерику. Леваков очень хотел, чтобы его поняли, и поэтому говорил о том, что оказался в безвыходной ситуации. Здесь была и крупа, которую он украл год назад по слабости и от безысходности, потому что у него болела дочь и ее надо было кормить, тут и авария, от которой его во второй раз спас парторг, замолвив словечко перед руководством. А потом еще зимой вдруг всплыло вредительство, и опять стрелки сошлись на начальнике цеха. Так ему по секрету рассказал все тот же Крутин. А потом, месяц назад, парторг Крутин посвятил Левакова в свои дела. Он сказал, что нужно обязательно вывести на чистую воду начальника ВОХРа Гоголева. И к тому никак не подобраться, и что по совету НКВД надо пойти навстречу неким людям, сыграть с ними спектакль. И тогда их возьмут с поличным, и самого Гоголева тоже. Леваков не сразу согласился, но Крутин припомнил ему все, что он для него сделал, как отстаивал перед начальством, и убежденно заявил, что если бы не Крутин, то сидеть бы Левакову уже давно.

Арестованному налили воды, дали закурить, и он понемногу стал успокаиваться. Чувствовалось, что, выговорившись, он почувствовал себя немного легче. Теперь нет тайн, теперь все пусть будет так, как будет.

— Скажите, Петр Афанасьевич, — проговорил Шелестов, когда Леваков чуть успокоился. — Каково ваше мнение? Ведь Крутин не враг, не агент фашистов на заводе. Зачем ему это все нужно было?

— Он хуже, чем враг, — угрюмо ответил арестованный. — Он карьерист, который по трупам пойдет вверх. Ему нужно пробиться в обком партии, а потом со славой борца, победителя, разоблачителя и верного ленинца перебраться в Москву. Хотя, если на все это посмотреть с точки зрения вреда, то, наверное, он враг. И я с ним стал врагом. Только он по убеждению, а я по слабости своей, по доверчивости и по глупости. Я ведь и начальником цеха стал благодаря Крутину.

— Но вы же хороший инженер, — возразил Сосновский. — Вы и так заслуженно стали начальником цеха. Но вот вы скажите, как вы считаете, а откуда в топливной системе прибывших танковых моторов оказалась металлическая микростружка?

— Ее не было, когда пришли двигатели. Она появилась там по нашей вине, по вине кого-то из руководства завода. Я еще тогда говорил, что нельзя делать развальцовку концов медных топливных патрубков холодным способом. Медь хоть и мягкий, ковкий металл, но могут из-за перепада температур, от нагрузки появляться микротрещины, и это приведет к утечке топлива, к нарушению целостности стыковочного места. Развальцовку делают горячим способом, но наше руководство решило сэкономить свои ресурсы, в том числе и человеко-часы, ускорить процесс. Мне тогда Потапчук очень грубо и с угрозами рот заткнул, когда я пытался возражать. Только что во вредительстве не обвинил, сказал, что настоящего момента не понимаю.

Левакова увели в камеру, а Шелестов и Сосновский задержались в комнате. Картина происходящего на заводе вдруг стала вырисовываться в странном свете. Только в странном ли? Каждый начальник имеет определенные привилегии, и каждый хочет эти привилегии сохранить, а значит, и свое начальственное кресло. И используют для этого не всегда честные средства. Кто-то жизни и здоровья не щадит ради общего дела, ради того, чтобы помогать фронту изо всех своих сил. А для кого-то фронт, война, которую ведет страна, отходят на второй план. Для них даже военные условия производства являются способом сохранения привилегий или даже карьерного роста, а значит, повышения количества и качества привилегий. Но ведь должны же быть хоть какие-то нравственные рамки или их уже нет у этой категории людей?

— Ты хочешь сказать, что никакого вредительства в угоду фашистам на заводе нет? — спросил Сосновский. — Только неумно предпринятые шаги карьеристов?

— Нет, я думаю, что немецкому агенту выгодно, чтобы эти карьеристы оказались рядом, чтобы на них в самый нужный момент можно было все свалить, а самому остаться в стороне. Он их взращивал возле себя, этих карьеристов, поощрял. Он где-то рядом с ними, Миша, совсем рядом.

— И он теперь чувствует, что мы подбираемся к нему, — согласился Сосновский. — И времени у нас остается очень мало. Когда он все поймет, то попытается скрыться. А мы никак не найдем Когана. И не можем понять, что произошло: связано его исчезновение с делами на заводе или нет. Эх, Боря, Боря…

…Коган тоже думал о своих друзьях, когда собирался найти дерево повыше и осмотреться в лесах, найти нужное направление. Он понимал, что его будут искать, будут за него переживать и ломать голову над тем, что произошло. И чтобы ответить на все вопросы, он должен любым способом вернуться. Других вариантов нет и быть не может. И только выстрел, раздавшийся где-то рядом в лесу, заставил Бориса отвлечься от своих мыслей и присесть за рябиновым кустом.

Человек вышел из леса возле самой заимки минут через десять. Он не осторожничал, не озирался по сторонам. Он был занят тем, что тащил за задние лапы убитого зайца и все время задирал тушку повыше, чтобы она не цеплялась за кустарник. Ружье на плече охотника то и дело при соприкосновении с кустарником издавало металлический звук. Это был немолодой, лет шестидесяти мужчина с рваным шрамом на щеке, недельной щетиной на лице, а на левой руке у него не хватало двух пальцев. Да и одет этот человек был как настоящий охотник: сапоги, брюки из плотной ткани, заправленные за голенища, клетчатая рубашка, брезентовая куртка с капюшоном. Вокруг пояса патронташ с десятком охотничьих патронов, большой нож в кожаных ножнах на ремне.