Танковая диверсия

— Майор Громов, что вы здесь устроили? Что за обращение с гражданкой? Вы хоть понимаете, куда вы скатились? Мало того, что вы не выполнили мои указания и вмешались в ход операции, так вы еще и допрашиваете женщину с применением силы! Или мы, может быть, с инженером из наркомата все правильно поняли — это была попытка склонения женщины к сожительству или даже попытка изнасилования? За такое отношение к должностным обязанностям, за превышение полномочий, разложение я вас под трибунал отдам! Приведите себя в порядок. Следовать за мной!

Громов, мгновенно превратившийся из хищника в затравленного зверя, смертельно побледнел. Его чувство безнаказанности в одно мгновение испарилось, оставив лишь животный ужас. Лариса, съежившись у стены, смотрела на все происходившее широкими невидящими глазами, всхлипывая и не в силах сдержать конвульсивную дрожь. Она только стягивала на плече порванное платье, обнажившее бретельку ее сорочки. И тогда Сосновский, закрыв дверь за вышедшим незнакомым подполковником и оперуполномоченным Громовым, повернулся к ней. Вся суровость с его лица ушла, сменившись напряженной, сдержанной мягкостью.

— Все хорошо, Лариса Викторовна. Вы в безопасности, все хорошо. — Его голос был теперь совсем другим — тихим, уверенным, каким-то человечным.

Он неловко, но бережно привлек ее к себе. Она, не в силах более сопротивляться ничему, бессильно уронила голову ему на грудь, на синюю ткань его чистой спецовки, и дала волю рыданиям — горьким, исцеляющим, вымывающим из души только что пережитый ужас. Он молча гладил ее по волосам, коротким и светлым, повторяя одно: «Тихо, тихо… Все уже позади». И лишь сейчас, сквозь пелену слез и облегчения, до ее сознания начали доходить странные детали. Не его слова, а его сущность. Та безупречная выправка, та леденящая, мгновенно парализующая волю эффективность, с которой он вошел и обезвредил Громова. Нет, он просто врезал по морде мерзавцу, не боясь последствий, вообще ничего не боясь.

Она думала, что Сосновский — инспектор из наркомата танковой промышленности, «важная птица» из Москвы, прилетевшая проверить ход производства. Так он и представился при первой мимолетной встрече несколько дней назад. Но теперь, чувствуя под щекой уверенный стук его сердца, силу и теплоту его руки, она поняла. Он не из наркомата. Он из самого сердца могущественной и страшной машины. Он тоже из НКВД, из Москвы. Поэтому и распоряжение, касающееся ее отца, оказалось у него, и еще много чего… Но в этот миг для нее Михаил Юрьевич был просто спасителем. Защитником. Человеком, который вернул ей из мрака и бесчестья — свет, воздух и саму жизнь.

…Отправив Громова в управление, Шелестов из кабинета директора завода набрал номер телефона Платова. Это был внеплановый звонок, но Максим считал, что вопрос не терпит отлагательства и несет в себе угрозу всей операции. Платов оказался в кабинете и сразу поднял трубку, когда помощник доложил ему, что звонит Шелестов.

— Что-то срочное, Максим Андреевич? — как всегда спокойным и невозмутимым голосом осведомился Платов.

— Петр Анатольевич, вопрос очень короткий, но важный. Я вам докладывал про оперуполномоченного Громова, курирующего завод. Его действия несут прямую угрозу всей операции, особенно в настоящий момент, когда мы нащупали ниточку, ведущую к вредителю, к немецкому агенту.

— Он не выполняет ваши приказы?

— Хуже, он действует без согласования и по своему усмотрению, и начальство на его стороне. Вам наверняка докладывали из Нижнетагильского Управления. А только что мы с Сосновским пресекли попытку изнасилования подозреваемой Громовым.

— Я понял вас, Максим Андреевич. Я сейчас позвоню к ним в Управление, и Громова уберут с завода. Не отвлекайтесь от операции. Вечером в обычное время я жду вашего доклада и анализа ситуации…

А Сосновский и Лариса еще долго стояли у окна вот так, как она прижалась к нему с самого начала, как к самому надежному человеку на земле, к единственной защите, которой не ощущала, может быть, с детства. И Михаил не отстранялся, не нарушал этих минут полного спокойствия. Лариса чуть отстранилась, снова смущенно поправила порванный рукав платья, посмотрела на дверь, через которую только что выпроводили Громова, а потом снова на своего спасителя.

— Спасибо, — голос Ларисы был тихим, но твердым. Она выпрямилась, смахнув со щеки непослушную прядь волос. — Я… я не знала, что вы… из органов.

Сосновский улыбнулся, старясь незаметно для девушки сжимать и разжимать кулак. Боль в пальцах от удара еще ощущалась. Он видел, как меняется взгляд Постышевой: испуганная благодарность инженеру из наркомата сменилась осознанием и новой, иной тревогой.

— Не за что, — отрывисто бросил он, переводя взгляд на сломанную защелку двери. — Я просто вовремя вошел, вот и…

— Я не о том, то есть, я не то хотела сказать, Михаил Юрьевич, — Лариса сделала шаг вперед. Ее глаза, широко открытые минуту назад от ужаса, теперь сузились, стали проницательными, но все же остались женственными, теплыми. — Я догадываюсь, кто вы на самом деле. И зачем вы здесь, под легендой инженера из наркомата. И именно поэтому… я за вас испугалась. Громов — для вас свой же.

«Свой же». Эти слова, казалось, повисли между ними, тяжелые, как броневая плита. В них была вся горечь и весь ужас их времени. Сосновский молчал, изучая ее. Не испуганную жертву, а технолога завода. Умную, наблюдательную и, судя по всему, отчаянно смелую.

— Ваши опасения могут быть опасны для вас, товарищ Постышева, — наконец сказал он, опускаясь на стул у стола. — Прости, не буду больше так называть тебя. Ты же для меня Лариса, Лариса Викторовна, замечательная девушка-технолог, умная и красивая. Ты же мне разрешила так к тебе обращаться, помнишь? А вообще-то лучше забудь, что здесь произошло. И о моей… истинной роли.

— Забыть? — В ее голосе прозвучала горькая ирония. — Когда у станков из-за «случайных» сбоев срывается план, когда из-за этих сбоев на фронте горят наши танки и гибнут бойцы? Когда партии бронелиста внезапно не проходят контроль? Когда чертежи самых уязвимых узлов «теряются»? Это забыть?

Ух, изумился Сосновский, глядя, как вдруг загорелись глаза Постышевой. Вот она какой может быть, оказывается! Лариса подошла ближе, оперлась руками о край стола, глядя на Михаила с такой строгостью, что ему стало не по себе.