Танковая диверсия

Глава 5

Лариса вошла через проходную, все еще немного прихрамывая. Ничего не изменилось, да и что могло меняться сейчас на этом заводе. Он жил своей стальной жизнью, бился лихорадочным пульсом. В его стенах ковался щит родины — тяжелые машины, сходящие с конвейеров прямо на фронт. Постышева вздохнула, ощутив приятную дрожь в теле. Она снова здесь, она снова нужна, снова может взяться за работу. Как же ей надоело валяться в больнице из-за этого растяжения и сотрясения мозга.

Но взяться за работу, по которой она соскучилась, технологу не удалось. Высунувшись в окно проходной, девушка в берете закричала:

— Постышева! Постышева, подойди к внутреннему телефону!

Лариса удивленно пожала плечами и подошла к окну, откуда вахтерша подала ей черную трубку телефона.

— Лариса Викторовна? — раздался знакомый голос, от которого сразу расхотелось улыбаться, а внутри все похолодело. — Вы уже на заводе? Я просил сообщить мне, когда вы появитесь. С выздоровлением вас, и жду у себя в кабинете.

Постышева сникла, стянула с плеч тонкий платок и, держа его в сжатом от напряжения кулаке, пошла к административному корпусу. Здесь в душном коридоре располагались кабинеты начальства разного уровня, а в самом конце кабинет представителя органов — оперуполномоченного городского управления НКВД Громова, курировавшего танкостроительный завод. Постучав и услышав в ответ хриплое «войдите», Лариса потянула ручку двери и вошла. В кабинете за эти дни ничего не изменилось, да и что могло измениться. Девушке даже подумалось, что дай волю таким, как этот Громов, так не только в кабинете, но и в стране ничего не изменится с годами, а может, и с десятилетиями.

В скупо обставленной комнате было по-прежнему мрачно. Точно так же плотно занавешено окно и на столе горит лампа под массивным абажуром. Накурено, пахнет пылью и мужским потом. Все то же зеленое сукно на столе, тяжелый сейф в углу и портрет Сталина над головой Громова. Атмосфера абсолютной власти. Лариса подошла к столу, стараясь скрыть дрожь в коленях. Глаза у Громова были красными то ли от недосыпания, то ли с похмелья. Под мышками гимнастерки пятна пота.

— Гражданка Постышева, — сухо произнес оперуполномоченный. — Садитесь. Вопросы есть к вам. Серьезные вопросы. Вы думали, что, пока отлеживаетесь там по больницам, у нас тут дело стоит? Нет, работаем мы, вскрываем!

Громов начал издалека, методично, как и полагалось сотруднику его профессии. Расспрашивал о коллегах, о технологических процессах, о «случайных» разговорах у станков. Потом тон изменился. Из папки на столе появились листки протоколов допросов. Громов не называл людей, как будто это были анонимные доносы. Он смаковал формулировки, наслаждался реакцией сидевшей напротив девушки. По сведениям Громова, Ларису обвиняли в «связях с вредительскими элементами», в «сомнениях в расчетах», в том, что она, дочь «неблагонадежного» инженера, могла умышленно занижать параметры закалки бронелистов. Каждое слово било, как молот. Мир сузился до стола, до этих листков и до спертого воздуха кабинета. Неужели все снова, неужели ничего не изменилось? Это же нелепые обвинения, это же полная чушь!

И Лариса пыталась оправдываться, голос у нее срывался, предательски дрожал. И вот тогда, в этом ее смятении, Громов увидел нечто иное. Его взгляд, прежде казенный, вдруг ожил, стал тяжелым, снисходительным. Он встал и медленно обошел стол, приближаясь не как следователь к подследственной, а как хищник к беззащитной добыче. Лариса сжалась на стуле, чувствуя интуитивно опасность, какую-то новую, страшную, отвратительную.

— Все можно уладить, Лариса Дмитриевна, — голос Громова стал тихим, сиплым. — Все зависит от меня. И… от тебя.

Запах его одеколона, дешевого и резкого, смешался с запахом пота, и от этой отвратительной смеси Ларису затошнило. Его рука, тяжелая и влажная, легла на ее плечо. Лариса вскочила, отпрянув к стене. Бежать! Но на пути к двери стоял Громов, и его глаза горели каким-то отвратительным огнем.

— Не дури! — прошипел он, и маска служаки исчезла, обнажив голую, животную наглость человека, чувствующего свою безнаказанность.

Он чувствовал здесь свою абсолютную власть. Ее судьба, честь, жизнь — все висело на волоске, и этот волосок он держал в своих кулаках. Он был царь и бог в этих четырех стенах.

Его объятия были словно стальные тиски. Лариса отбивалась отчаянно, молча, стиснув зубы, царапая его грубые щеки, пытаясь вывернуться. Но силы были слишком неравны. Отчаяние нарастало с каждой секундой. Ее платье затрещало по шву. Звонкий звук порванной ткани прозвучал как приговор. Громов, тяжело дыша, прижал ее к холодной стене рядом с портретом. В его глазах плясали победные огоньки. Еще миг, еще одно усилие — и он добьется своего. Лариса попыталась кричать, но голос ее был слаб. Она зажмурилась, мир поплыл в горькой пелене бессилия и стыда. И в этот миг дверь кабинета с грохотом распахнулась.

На пороге, в свете пыльной лампочки коридора, стоял Михаил Юрьевич Сосновский, тот самый инженер из наркомата, который находился на заводе в служебной командировке. Тот самый человек, что принес ей в больницу теплую весть о том, что дело ее отца будет пересмотрено. И сейчас в этом человеке Лариса почувствовала все — спасение, жизнь, надежду. Его лицо с резкими чертами и бледное было искажено от холодной ярости. Он не кричал. Он даже не сказал ни слова. Он стремительно вошел внутрь, и его сжатая в кулак рука со всей силы врезалась в одутловатую физиономию Громова. Тот, не издав ни звука, рухнул на пол, как мешок с цементом, оглушенный и беспомощный.

Вслед за Сосновским в кабинет вошел еще один человек в чистой опрятной военной форме со шпалами подполковника на петлицах. Она не знала этого человека, но понимала, что они с Михаилом Юрьевичем знакомы, иначе бы как они могли сейчас оказаться тут вместе. И этот подполковник с лицом, как будто высеченным из гранита, с плотно сжатыми губами подошел к Громову, дождался, пока тот торопливо с виноватым видом поднимется с пола, держась за скулу. Он холодно, без тени эмоции, смотрел на Громова, который одергивал гимнастерку под ремнем, старясь придать себе опрятный вид.