Танковая диверсия

— Я вижу, как вы ходите по цехам. Вы не просто проверяете планы, вы смотрите на людей. Ищете. И я… я могу помочь. Я знаю этот завод, как свои пять пальцев. Знаю, кто здесь работает со времен деда-прадеда, а кто появился после эвакуации. Знаю, у кого «случайно» ломается резец, а у кого — вечно все в порядке, даже когда металл барахлит.

В ее словах была железная логика и холодная ярость, которая рождается не из страха, а из любви — к своему делу, к заводу, к стране. Сосновский почувствовал, как в его расследовании, которое до сих пор буксовало в тумане подозрений и бюрократии, появился первый реальный луч.

— Это очень серьезные заявления, — сказал он тихо. — Игра не по правилам. Ставка — жизнь.

— Я понимаю, — кивнула Лариса, как-то сразу поняв, что раз Сосновский не стал возражать, значит, правда.

А она до последнего надеялась где-то глубоко внутри, что он скажет, что простой инженер и никакого отношения к НКВД не имеет. И теперь вдруг ее твердая уверенность дрогнула. Лариса отвела взгляд, пальцы дрогнули и сжались в кулачки, которые она спрятала за спину. Да и голос ее стал заметно тише, в нем проскользнула неуверенность совершенно иного свойства.

— Просто… я хотела вам помочь. Не только заводу. Вам лично.

Внутри у нее все сжалось в тугой горячий комок. Мысли, которые она не смела высказать, кричали в душе: «Потому что с той самой секунды, как ты вошел и увидел то, что происходило, я перестала дышать. Потому что ты рискнул всем — карьерой, свободой, жизнью — ради незнакомой девушки-технолога. Потому что в твоих глазах я вижу ту же боль и ту же решимость, что и в себе. Я влюбилась в тебя, Михаил. И теперь мне страшно за тебя в тысячу раз больше, чем за себя».

Но вслух она сказала другое:

— У меня есть кое-какие записи: статистика, исследования… Неофициальные. По браку и нештатным ситуациям. Могу принести завтра. Если… если вы считаете это важным.

Сосновский смотрел на нее: на растрепанные волосы, на решительно выставленный подбородок, на дрожащие ресницы, которые она опустила, чтобы скрыть слишком откровенный взгляд. Он видел не только толкового сотрудника и, возможно, умного помощника в его деле. Он видел хрупкость и силу, собранные в одном человеке. И чувствовал опасность, исходящую не от вредителей, а от этого внезапного невысказанного доверия, от тепла, которое начало разливаться в его окоченевшей от подозрений и одиночества душе.

— Хорошо, — согласился Михаил, и его собственный голос вдруг прозвучал мягко. Он неожиданно для себя улыбнулся. — Приноси. Но осторожно. И… — он запнулся, — спасибо. За смелость.

Сосновский поднялся. Им нужно было расходиться. Каждую лишнюю минуту наедине могли заметить. Лариса кивнула, снова став собранным и строгим инженером. Но в уголках ее губ дрогнул едва уловимый живой луч надежды.

— До завтра, товарищ Сосновский.

— Для тебя я просто Михаил, — тронул пальцами девичью щеку оперативник и кивнул. — До завтра.

Он вышел в наполненный гулом мартенов и лязгом железа двор. Лариса осталась в комнате, хотя ей хотелось бежать из этого проклятого помещения. Но все же именно здесь она ощутила себя женщиной, его прикосновение к щеке, его глаза, такие теплые… Лариса стояла у окна, прижав ладонь к груди, где бешено стучало сердце, полное страха за Михаила, ненависти к врагам и смутной, трепетной надежды, которую она не смела назвать даже в своих мыслях. Теперь у нее был не только враг. Теперь у нее был союзник. И тот, ради кого хотелось быть храбрее, чем когда-либо.

…Шелестов согласился, что факт принадлежности Буторина к НКВД теперь многим на заводе известен. И если то, что об этом задумываются или просто думают рабочие, вызывало сомнения, то руководство завода, цехов, узнавших о перестрелке у продуктового склада, поняли, что Буторин не инженер из наркомата танковой промышленности. Значит, его можно использовать в оперативной операции — решил Шелестов. Он единственный из членов группы, кто действовал на заводе официально, как представитель Главного управления НКВД из Москвы.

Коган подал знак Буторину, когда от «каптерки» отошла группа рабочих и Федоров остался один. Первым к дальней стене из досок подошел Шелестов в форме и остановился, закуривая. Он всем своим видом показывал, что кого-то ждет, причем ждет нетерпеливо. Цех затих на время пересменки, и Федоров, конечно же, услышал, что рядом за стеной стоит человек, и даже увидел военную форму Шелестова. Он подошел к стене, стараясь не издавать шума, и посмотрел в щель. Контролер хорошо знал, кто этот человек. От греха подальше он решил было уйти, тем более что его смена закончилась, но увидел, что вдоль стены спешит инженер из наркомата. После того как этот инженер участвовал в перестрелке с бандитами возле склада, Федоров стал подозревать его в том, что он тоже имеет отношение к НКВД. И сейчас на его глазах состоялась встреча этих двух людей. Прокопий перестал дышать и весь обратился в слух.

— Ты где задержался? — недовольно спросил Шелестов, стараясь говорить настоящими недовольными интонациями. Сыграть свои роли им предстояло натурально, как в театре.

— Да человек один встретился, — принялся объяснять Буторин. — Подозреваю я его. Не хотелось, чтобы он меня видел, вот и пришлось обождать немного. Что, какие новости?

— Состав приходит послезавтра, — затягиваясь дымом папиросы, сообщил Шелестов. — Груз, как я тебе и говорил. В том числе новые легирующие добавки к броневой стали. Состав секретный, по документам проходит, как я тебе и сказал в прошлый раз. О добавках знают только три человека. Наверное, они сразу и пойдут в мартен.

— Значит, новая сталь будет? — обрадовался Буторин. — Новая броня? Говоришь, немецкие болванки буду отскакивать как мячики?

— Посмотрим, что будет, — осадил собеседника Шелестов. — Ты, главное, безопасность обеспечь. Контейнер номер 17.

Кивнув Буторину, Максим бросил окурок в ведро с песком и зашагал к выходу из цеха. Тот постоял немного, делая вид, что размышляет о чем-то, а потом заторопился в другую сторону, к выходу из сборочного цеха к мартеновскому. Коган смотрел в бинокль. Ночью им удалось организовать для него закуток, из которого видно было всю «каптерку» контролеров возле склада. Федоров высунул голову, убедился, что все разошлись и возле стены никого нет. Он сразу заторопился, заметался, хлопая себя по карманам. Наконец поднял из-под сломанного стеллажа обрывок какой-то упаковочной бумаги синего цвета и, склонившись над столом, стал что-то писать на нем, то и дело слюнявя во рту химический карандаш.