Трофей из преисподней

— Ну почему же. — Сосновский задумчиво прошелся по сараю. — А может попробовать? Рисковать не в первый раз, но может получиться. Обстановка тут напряженная, немцы, конечно, держат ухо востро на таком участке фронта, но и элемент неразберихи неизбежно присутствует. И элемент неожиданности нам поможет. Наверное.

— Что ты придумал? — Буторин, лежа на прошлогодней соломе у стены, с интересом и даже некоторой надеждой посмотрел на Михаила.

— Я еще не придумал. Так, мысли в голове в этом направлении всякие вертятся. Ну например, выдадим Витольда за испанского ученого, специалиста, который приехал сюда по каким-то делам и попал в переплет, а мы, группа немецких военных, ему помогаем, сопровождаем его к… э-э, его цели.

— Сплошные натяжки, Миша, — неодобрительно покачал Коган головой.

— Какова цель приезда испанского ученого-геолога под Сталинград в разгар такой битвы за город? Даже не представляю, как ее правдоподобно сформулировать. Это — раз. Второе — что за ситуация, которая в тылу немецкой армии могла создать сложности с миссией испанского ученого? И третье — а чем мы ему помогаем? Мы, группа людей, из которых двое ни бельмеса не понимают по-немецки.

— Подожди, подожди, Боря, — остановил Когана Буторин. — Тут есть над чем подумать. Нам же не нужна легенда, под которой мы должны жить и действовать во вражеском тылу долгое время. Нам нужна дежурная легенда, как говорится, «на всякий пожарный случай». Ты и сам понимаешь, что чем незауряднее вранье, тем оно больше впечатляет. Самое простое вранье вызывает лишь подозрение. А вот такое космическое… ну не знаю… Мне кажется, тут есть над чем подумать.

— Ну я примерно вижу это так, — начал было Сосновский и вдруг замер, подойдя к пролому в стене.

Он уже несколько раз бросал взгляды во время разговора на тянувшиеся к Волге по шоссе немецкие колонны. Эта картина никого не могла оставить равнодушным. Любому человеку, для которого эта земля была родной, кто вырос здесь, воспитал детей, работал, любил… Степь, выжженная до желтой пыли, подернутая горькой дымкой полыни. Воздух зыбок и горяч, он дрожит над раскаленным асфальтом шоссе, уходящего к горизонту, туда, где полыхало зарево над Сталинградом, над Волгой. И по этой артерии, нагло и самоуверенно, как ядовитый паук, ползла немецкая колонна. Стальные гусеницы танков вдавливались в асфальт, в русскую землю, грузовики, набитые пехотой, бронетранспортеры, тягачи с пушками — все это медленно ехавшее железо казалось непобедимым и неостановимым. Если долго смотреть на это зрелище, то становится страшно. Невольно накатывает чувство безысходности.

Коган подошел к товарищу и встал рядом, провожая глазами колонну техники. К ним присоединился Буторин с перевязанной рукой. И тут свершилось! Произошло то, о чем сейчас думал каждый из трех оперативников, о чем мечтал и чуть ли не молил. Все трое вдруг жадно стали смотреть в небо. Этот знакомый гул, идущий сверху. Это не могло казаться, это даже не звуки битвы, доносившиеся издалека. Это было рядом и прямо здесь и сейчас. Они ждали, не веря тому, что сейчас должно было произойти. И оно началось!

Сначала со стороны солнца, из ослепительной белесой выси, донесся нарастающий тяжелый гул, похожий на рой гигантских шмелей. Он перешел в оглушительный рев, от которого задрожали стены овина. Из-за облаков, как хищные птицы, сорвались они — «горбатые» Ил–2. Черные, неуклюжие на вид, но в пикировании — воплощение смертоносной грации.

— Наши! — выдохнул Буторин, и в его глазах вспыхнул ликующий, дикий огонь.

Первый «ил» клюнул носом и пошел вниз, будто камень, сорвавшийся со скалы. И тут же из-под его крыльев с коротким, яростным шипением вырвались косые струи дыма и огня. Это были реактивные снаряды — РС. Они не летели — они впивались в землю.

И ад начался. Первый снаряд угодил точно в голову колонны. Вспышка была ослепительно-багровой. Грузовик с боеприпасами взлетел на воздух так, что его раскидало на куски, осыпав все вокруг стальным дождем. Взрывная волна, донесшаяся до овина теплым порывом, повалила нескольких немцев, как подкошенные колосья. Еще один РС разорвался среди танков. Один из «панцеров» дернулся, с него сорвало башню, и из люков вырвался сноп пламени, черного и оранжевого.

И тут посыпались бомбы. Свист, переходящий в воющий вопль, раздирающий душу. Столбы земли, дыма, огня и обломков взметнулись к небу. Асфальт шоссе вскипал и рвался. Горящие покрышки, клочья металла, ящики с патронами — все это кружилось в дьявольском хороводе. Немецкая колонна, еще минуту назад — эталон порядка и мощи, превратилась в сущий хаос. Солдаты в серо-зеленых мундирах выскакивали из грузовиков, бежали, падали, их накрывало взрывной волной, их косило свинцовым ливнем из авиационных пулеметов «илов». Офицеры, еще недавно самоуверенные, с перекошенными от ужаса лицами кричали что-то неслышное, пытаясь организовать оборону, развернуть зенитные пулеметы. Но какой могла быть оборона против этой стальной бури с небес? Они метались между горящими машинами, искали спасения в придорожных кюветах, но штурмовики, делая новый заход, прочесывали эти канавы огнем. Это была не битва, это была кара. Воздух наполнился густым, едким смрадом — гарь бензина, раскаленного металла, горелой плоти и взрывчатки. Пламя пожирало технику, слизывая краску, оплавляя сталь. Из горящих танков доносились короткие, страшные взрывы — это рвался боекомплект. Некоторые немецкие солдаты, объятые пламенем, бежали по полю, как живые факелы, с дикими, нечеловеческими воплями.

В овине царила своя напряженная тишина, нарушаемая лишь грохотом снаружи.

Сосновский смотрел, не отрываясь. Его лицо было каменным, но в глазах, прищуренных от ненависти, плясали отблески пожаров. Он видел гибель людей в карьере, он видел немало зверств фашистов, и вот теперь — как одна из иллюстраций закономерного возмездия. Теперь каждый взорвавшийся немецкий танк был для него каплей живительного бальзама. «Гори, гад! Гори!» — беззвучно шептали его губы. Коган, стоявший рядом, вцепился побелевшими пальцами в край подгнившей доски и улыбался:

— Молодцы, соколы, работу знают. Бьют по головам, отсекают хвост… Чистая работа.

— Русь… — раздался рядом еле слышный в грохоте налета голос Витольда. — Мать… Ты не прощаешь поругателей. Ты посылаешь им огонь и сталь.