Страница 48 из 59
Штурмовики, отбомбившись и расстреляв боезапас, уходили обратно в сторону солнца, их рев постепенно стихал. Но ад на земле не утихал. Колонна горела. Десятки машин, танков, орудий превратились в черные, дымящиеся остовы. По шоссе, будто раскаленная река, растеклась лужа расплавленного асфальта. Воздух дрожал от жара, и сквозь треск огня и редкие выстрелы доносились отчаянные крики раненых.
Тишина в овине стала иной. Грохот сменился звенящей, оглушительной пустотой. Четыре человека смотрели на это пекло, и у каждого на душе было свое. Но для всех них этот страшный, жестокий спектакль смерти был одним — справедливым возмездием. И зарево горящей вражеской колонны было для них не светом апокалипсиса, а первым проблеском грядущей, еще далекой, но уже неизбежной победы.
Сосновский как будто неожиданно ожил. Он схватил Когана за локоть, повернулся к Буторину.
— Вот оно, ребята, пошли, выкатываем мотоциклы!
— Ты что? — неуверенно спросил Буторин, все еще не понимая, что задумал Михаил.
— Там сейчас ужас, месиво и… документы…
Мотоциклы взревели и понесли четырех человек в сторону дороги, где огонь, черный дым и смерть собирали свою жатву. При приближении к дороге все чаще встречались обгоревшие изуродованные обломки техники, тела фашистов. Клубы дорожной пыли, поднятые сотнями шин и гусениц, смешались теперь с пылью, гарью, пеплом, выброшенными разрывами бомб и ракет. Все это вместе с осязаемым ужасом висело в воздухе удушающим маревом, сквозь которое солнце пробивалось мутными, расплывшимися бликами. Дорога, точнее, то, что от нее осталось, была усеяна металлическими обломками, обгоревшими каркасами автомашин, мотоциклов. Грузовики «Опель-Блиц», опрокинутые на бок, вздувшиеся, с развороченными внутренностями, застыли с торчащими в небо разбитыми фарами, словно слепыми глазами. Бронетранспортеры, похожие на разорванные консервные банки, искалеченная техника, у которой оторваны гусеницы, а башни сорваны с остовов неведомой силой.
Но самое страшное было не в этом. Повсюду лежали немцы. Они застыли в самых немыслимых позах: на земле, свесившись из кузова автомашины, просто валяясь среди обломков. Их серо-зеленые мундиры почернели, а лица… лица были восковыми и странно маленькими без выражения жизни. Воздух, густой и сладковато-приторный, благоухал не цветами, а смертью — гарью, бензином и тем специфическим запахом, который остается на поле боя.
Оперативники шли по почерневшей земле, которая раньше была шоссе, и смотрели по сторонам. Земля на обочинах была изрыта воронками, черными, как провалы в небытие. В одной из них, заполненной мутной дождевой водой, плавали обрывки карт, листки с готическим шрифтом и фотография улыбающейся белокурой девушки. Рядом валялся распахнутый саквояж, из которого вывалилось шелковое нижнее белье, столовое серебро и томик Гёте — безмятежные свидетели чужой, навсегда оборвавшейся жизни. И тишина. Да, это была самая жуткая часть зрелища — не гробовая, звенящая тишина, а тишина на поле боя с потрескиванием догоравшего где-то железа, стонами раненых, зовом санитаров. Оперативники поравнялись с командирским «мерседесом», у которого была оторвана боковая дверь. Светилась лампочка на встроенном радиоприемнике, и стрелка молчаливо застыла на какой-то веселой маршевой частоте. Его динамик был пробит осколком.
Вдруг Сосновский указал рукой на немецкого офицера, сидевшего у капота грузовика. Он не был ранен, лишь пыль покрывала его фуражку и китель. Он сидел, поджав ноги, и смотрел куда-то в сторону леса пустыми, невидящими глазами. В руках он сжимал портсигар, но не пытался его открыть. Он просто сидел, выброшенный из реальности, и качался с едва заметной амплитудой, словно метроном, отсчитывающий последние секунды его прежнего мира.
— Нет, этот не подойдет, — уверенно заявил Сосновский и снова осмотрелся.
Михаил ходил по дороге, рассматривал тела убитых и раненых, оглядывался на солдат и офицеров, которые возвращались на дорогу из окрестных канав и оврагов, куда они разбежались в начале бомбежки. Наконец он нашел.
— Вон, — указал Сосновский на другой перевернутый и почти разорванный надвое легковой автомобиль, который еще дымился.
Оперативники подошли к двум телам, лежавшим неподалеку от автомобиля. Оказалось, что один из офицеров был еще жив. Грузный оберст лежал в луже крови. Большой осколок попал ему в грудь и почти разорвал грудную клетку, а вот худощавый майор был, видимо, цел, но сильно контужен. Он бредил, что-то шептал и хватал пальцами воздух. Судя по гематоме на его голове, выжить ему все равно не удастся, как не грозила ему и возможность прийти в себя.
Теперь задумку Сосновского поняли все. Оперативники, переодетые в форму, которую они сняли с немецких мотоциклистов, воспользовались тем, что многим немцам еще не до них, да и внимания сейчас на эту четверку никто не обращал. Группа быстро ознакомилась с документами нескольких солдат и офицеров, установив, из каких они частей и служб. Мертвый оберст и контуженный майор служили в штабе немецкого корпуса в тыловом подразделении.
— Заберите документы убитых солдат, — скомандовал Сосновский, раскрывая книжки и раздавая Когану и Буторину те, на которых фото немцев хоть немного соответствовали их внешности. — Теперь мы все из одной части с майором… как его там! Майором Карлом Вейнером и оберстом Августом Шугелем. Ныне покойным.
Оперативники оттащили мертвого оберста и шофера разбитой машины подальше от дороги и уложили на траву рядом со своими мотоциклами. Туда же перенесли и майора. Теперь нужно принять подобающий вид и тронуться вместе с колонной на восток. А там уже один бросок, прорыв к берегу, если получится. Главное — преодолеть это расстояние, где поджидают опасности и трудности.
План Сосновского начал работать. К оперативникам, переодетым в немецкую форму, сидевшим рядом с бездыханным телом оберста и его раненого коллеги, подбежал худой гауптман в грязном мундире и пыльных сапогах. Оперативники, как и положено немецким солдатам, поспешно вскочили и вытянулись перед офицером. Витольд, которого Сосновский успел проинструктировать, тоже неловко поднялся.
— Что случилось? — не к месту выпалил гауптман, но потом, поняв, что оберст мертв, он снял фуражку и вытер лоб грязным платком. — Ах, как же это… Как не вовремя… Вы…