Трофей из преисподней

Тяжелая, пропитанная запахами йодоформа и крови занавесь отъехала в сторону, впустив их в царство тишины, прерываемой лишь неровным дыханием и стонами. Госпиталь. Он располагался в подвале какого-то уцелевшего склада, где сводчатые кирпичные потолки хоть как-то защищали от артобстрелов. Воздух был густой, спертый — от дыхания сотен людей, от парафиновых плоек, от запаха гниющей плоти, который не мог перебить даже хлор. Операции, операции. Они шли и днем, и ночью. Умерших хоронили здесь же неподалеку. Тех, кому становилось лучше, кто шел на поправку, отправляли в тыл. Но прибывших из Сталинграда было больше, чем выписанных или отправленных в другие госпитали в тылу.

Они шли между коек, и их закаленные, видавшие виды сердца сжимались от этого зрелища. Бинты, повязки, бледные как полотно лица. И тишина, не похожая на оглохшую тишину улиц. Здесь она была живой, тревожной, полной немой боли. Вот и отдельная ниша, отгороженная лишь большой серо-белой простыней на веревке. И вот его койка, в углу, под закопченной керосиновой лампой. Максим, старый друг и командир. Их товарищ, с которым они прошли ад рейда до Сталинграда. Теперь он лежал неподвижный, словно изваяние. Лицо, обычно озаренное жесткой усмешкой, было белым и восковым.

— Тяжелое ранение, был сепсис, но сейчас он пошел на поправку, — прошептала медсестра.

Сосновский тяжело опустился на табурет. Он смотрел на бинты, туго стянувшие грудь и плечо Шелестова, и перед его глазами поплыли картины. Сколько всего было, сколько пройдено вместе. Он вспоминал их операции, старые задания.

Ночь, проливной дождь. Они, четверо, ползут по раскисшей глине, обходя немецкие дозоры. Шелестов впереди, его фигура — тень среди теней. Он поднял руку — все замерли. В двадцати метрах прошел патруль, слышен был хруст гравия под сапогами, отрывки фраз на непонятном языке. Они лежали, прижавшись к земле, и дождь хлестал им в спины, заливая глаза. Шелестов обернулся, и в темноте Сосновский увидел его подмигивающий глаз — ободряющий, насмешливый.

А та переправа через вздувшуюся речку под огнем, когда Шелестов тащил на себе раненого разведчика и его автомат. Потом — знаменитые «три дня в болоте», где они прятались по шею в ледяной жиже, питаясь сырой картошкой, выкопанной на заброшенном поле. И тот миг, когда они, ободранные, голодные, грязные, но с добытыми сведениями, вышли к своим. Шелестов тогда, стоя на колене, закуривал последнюю мокрую беломорину, и его трясла мелкая дрожь от напряжения, но он улыбался своей коронной, кривой улыбкой: «Ну что, орлы, долетели». Все. Все живы. Задание выполнено.

И вот теперь он здесь. Долетел. Но не до конца.

— В Москву бы доложить, — тихо, без выражения, сказал Коган, машинально поправляя кобуру. — Время, Миша. Там ждут.

Сосновский кивнул, не отрывая взгляда от лица товарища. Доложить надо. Ценные сведения, добытые ценой этих потерь, ранений. А еще надо навестить Буторина. Он тоже в этом госпитале. Сообщить, это тоже главное, но и другое не менее главное сейчас было здесь. Навестить друга. Просто посидеть рядом. Чтобы он там, в темноте своего небытия, может быть, почувствовал: свои рядом. Они не бросили.

И тут взгляд Михаила упал на тумбочку. На старой потертой и уже почти не белой больничной прикроватной тумбочке с жестяной кружкой и казенной металлической миской стояла небольшая стеклянная баночка из-под горчицы. В ней несколько невзрачных, примятых полевых цветов. Тонкие стебельки с мелкими сиреневыми цветочками-звездочками и пара травинок. Они стояли в мутной воде, но казались самым драгоценным сокровищем в этом подвале.

Сосновский поднял глаза и увидел ее. Санитарку. Юную, хрупкую, в выцветшем, не по росту халате. Лицо — детское, испуганное и уставшее одновременно. Руки, перепачканные в йоде, нервно теребили край халата.

— Это ты? — сипло спросил Михаил, указав на баночку.

Девочка смущенно кивнула, губы ее задрожали.

— Он… он же командир, — прошептала она. — А за окном, в овраге, они росли… Подумала, может, будет… красивее.

«Красивее». В аду полностью разрушенного города, где красивым считалось просто выжить до вечера. Где понятие «красота» было стерто взрывами, как дома с лица земли.

Коган, всегда сдержанный и сухой, отвернулся и с силой сглотнул комок в горле, глядя в темноту подвала. Михаил посмотрел на баночку, потом на бледное, неподвижное лицо Шелестова, потом снова на цветы. Эта нелепая, эта наивная и эта самая человечная из возможных жертв. Дорогой подарок. Не от девочки командиру. От человека — человеку. От жизни — уходящей жизни. Это был не просто букет. Это был акт немыслимого, почти святого милосердия. Это была та самая Россия, которую они защищали, — не парадная, не идеологическая, а простая, душевная, умеющая найти красоту в самом сердце ада и подарить ее тому, кто в этом нуждается больше всех.

Михаил медленно поднялся. Его ладонь, грубая, с мозолями, легла на холодный лоб Шелестова.

— Держись, Максим Андреевич, — прошептал он. — Ты слышишь? Цветы тебе принесли. Красивые.

И ему показалось, что уголок бледных губ майора дрогнул. Всего на миг. Может, это была игра света от коптилки. А может, там, в глубине, где еще теплилось сознание, его кривая улыбка на миг ответила на этот тихий, цветущий привет из мира живых.

Эта книга завершена. В серии Спецназ Берии. Герои секретной войны есть еще книги.