Трофей из преисподней

И тут в утренней дымке послышался нарастающий гул. Не немецкий, а родной, мощный — грохот советских «катюш», залпы которых прокатились где-то позади них. Затем — лязг гусениц и крики «Ура!» на улицах. Подкрепление пришло. Немцы побежали. Разведчики стояли в окнах и кричали, кто как мог, видя бегство фашистов. Две «тридцатьчетверки» появились на улице, остановились и сделали по выстрелу из пушек по немцам, а потом, лязгая гусеницами, отползли назад под защиту стен.

В пролом в стене вошел молодой майор с несколькими бойцами. Он замер, оглядывая страшную картину: заваленные гильзами и осколками полы, стены, испещренные пулями, и несколько изможденных, окровавленных, но не сломленных людей.

— Кто здесь старший? — спросил он и внимательно посмотрел на троих в немецкой форме. Лейтенант, с трудом поднявшись, вытянулся:

— Дом удерживали совместно, товарищ майор. Сводная группа разведчиков.

Михаил вышел вперед и представился:

— Майор Сосновский. Особая оперативная группа Главного управления НКВД. С важными сведениями пробираемся в штаб 62-й армии.

— Хорошо, — кивнул майор. — Забирайтесь на броню. Танки сейчас уйдут в тыл, а мы займем здесь оборону.

Воздух над Волгой был густой, как кисель, — от дыма, гари и пыли, взбитой в ядовитую взвесь разрывами бомб и снарядов. Он въедался в легкие, пропитывал гимнастерки, чувствовался на языке металлическим привкусом пороха и копоти. Трое оперативников в потрепанных, но аккуратных солдатских гимнастерках высадились на левом берегу у разбитой пристани. Добираться до штаба армии пришлось и по подвалам, и по Волге. Их доставили на катере, который чудом проскочил под огнем немецких минометов. Они слышали доклады, они знали, что здесь тяжело. Но реальность превзошла любые самые мрачные ожидания.

Их вели через развалины, разбитые площади, по каким-то подвалам и снова по развалинам. Не верилось, что путь лежит через город, через сам Сталинград. Вернее, через то, что от него осталось. Окружающий мир казался чудовищной декорацией. Сосновский увидел сорванную с одного гвоздя табличку с названием улицы. «Улица Солнечная». Ирония названия кажется злой насмешкой. Солнца даже днем не видно за пеленой дыма, пылающие развалины отбрасывают зловещее зарево. Они идут не по улице, а по ее останкам — по грудам битого кирпича, исковерканного металла, между воронок, заполненных мутной водой. Ноги вязнут в мусоре, щебне и рыхлой земле. Там, где вчера был дом, сегодня — груда камней, из которой торчит обугленная балка. Напротив каким-то чудом уцелевшая, не упавшая стена. Одна, одиноко стоявшая.

Переулки между улицей Гоголя и площадью Павших Борцов. Здесь уже не идут, а пробираются, прижимаясь к стенам, вернее, к тому, что от них осталось. Каждая уцелевшая стена — это рубеж. В пробоинах, похожих на пулевые раны, видны следы ожесточенных схваток: гильзы, ржавые от крови бинты, ошметки шинелей. Они видят позиции. Это не окопы в чистом поле. Это ячейки, выкопанные прямо в подвалах, в воронках от авиабомб, за баррикадами из трамвайных вагонов и станков с завода.

Вот он, красноармеец. Не парадный, с плаката. Лицо его черно от копоти и пота, глаза ввалились от бессонницы, но в них — не животный ужас, а холодная, доходящая до отчаяния решимость. Он сидит за пулеметом «максим», установленным на кирпичах вместо станка. Его пальцы привычно лежат на спуске. Шинель прожжена, в локте рваная дыра. Рядом, в нише, образованной обвалившейся плитой, второй боец, мальчишка, лицо которого еще не знало бритвы, начищает до блеска единственный магазин к ППШ. Они не смотрят на проходящих оперативников. Их мир сузился до этого куска Родины, этой позиции, до стены напротив, за которой — враг.

Расстояние. Его ощущает каждый нерв. Вот они перебегают короткий переулок. Сверху, с чердака развалин, доносится хриплый крик: «Тише, черти!» Они замирают, прижимаясь к горячей от огня стене. С противоположной стороны, метров за пятьдесят, слышен гортанный немецкий окрик, лязг затвора. Руки сами собой сжимают автоматы. Враг здесь, за этой стеной. В том подвале. На том этаже. Он слышит твое дыхание. Ты слышишь, как скрипят его сапоги по битому кирпичу. Этот город больше не имеет глубины. Он сплющен в одну линию смертельного противостояния, где тыл — это Волга за спиной, а фронт — везде.

Они видят женщину в платке, которая ползком, под огнем, тащит котелок с баландой к такой же ячейке. Видят связиста, который, не разгибаясь, сращивает порванный провод. Видят медсестру, ее лицо белое от пыли, а на руках — засохшая бурая кровь. В ее глазах не пустота и боль, а нечеловеческое напряжение и такая же нечеловеческая решимость.

Сосновский, Коган и профессор Витольд шли по этому аду, и их охватывало странное чувство. Это не хаос. Это новый, жуткий порядок, рожденный войной. Порядок, где улицы измеряются не метрами, а ценой крови за каждый шаг; где домами служат воронки, а соседями — смерть и враг, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

…Полковник Иноземцев, решительный крупный мужчина с поседевшими усами, рассматривал чертежи и схемы, а потом поднял глаза на оперативников и с какой-то особой благодарностью на геолога.

— И вы все это тащили за тридевять земель к нам?

— Ну а к кому же, — удивленно ответил Витольд. — Это же нужнее всего вам. По этим штрекам немцы могут пробраться в тыл, напасть на вас сзади.

Полковник с улыбкой слушал невоенные, но вполне правильные рассуждения гражданского человека и кивал. Он уже вызвал саперов, кто-то из связистов принес гостям горячий морковный чай без сахара в довоенных стаканах с подстаканниками. Привет из мирной счастливой довоенной жизни.

— Ну что, товарищи. — Полковник вернулся, приподняв и снова опустив брезент на входе в блиндаж. — Своего геолога вы оставьте нам. Работенка предстоит не пыльная. А вас ждет катер и доставит на левый берег. Вашего товарища — майора Буторина — мы уже отправили. Связь с Москвой вам обеспечат в госпитале на том берегу. Я оповестил их.