Трофей из преисподней

Сосновский остановился перед молодым немцем. Он видел чистые голубые глаза, дрожащие губы. Этот парень, возможно, и вправду еще не успел совершить зло. Но он пришел сюда, в чужую страну и с оружием в руках. Он сегодня не принял участия в преступлении, не насиловал девушек. Но он просто не успел, он хохотал вместе с другими, и, если бы ефрейтор ему позволил, он бы с радостью и наслаждением присоединился к насилию над беззащитными русскими девушками. Это был враг, захватчик, он пришел вместе со всеми, чтобы убивать, захватывать, насиловать. В ушах Сосновского все еще стоял плач людей из карьера и перед глазами была девушка-казачка, с которой срывали платье. Он видел, как этот «невинный» мальчик смеялся, кружа на мотоцикле вокруг перепуганных девушек. Он был частью машины, растоптавшей его страну.

Сосновский поднял пистолет. В глазах немца застыла мольба.

— Ты ничего не сделал? — отчетливо произнес по-немецки Сосновский. — Но ты просто не успел. Мы вас остановили. И уже не сделаешь…

Выстрел прозвучал сухо. На лице Сосновского не было ни тени сожаления. Только тяжелая, как свинец, уверенность в необходимости этого акта. Когда он вернулся, девушки стояли рядом. Одна из них придерживала разорванное платье. Обе с ужасом смотрели на убитых фашистов, едва справляясь со своими эмоциями, едва начиная понимать, что все обошлось, что их спасли свои, русские.

— Бегите, девоньки, на хутор, — хрипло сказал Коган. — И никому ни слова. Понятно?

— Дяденьки, — взмолилась худенькая девушка. — Когда же это кончится? Ведь жить так хочется. Просто жить.

— Скоро, милая, скоро и кончится! — кивнул Борис. — Бегите скорее отсюда!

Что он еще мог им сказать? Только то, во что верил сам. Девушки кивнули и пустились бегом через степь, их белые платки мелькали, как спасительные маяки. А четверо мужчин принялись за тяжелую, мрачную работу. Они погрузили тела немцев в коляски мотоциклов. Сосновский сел за руль одного, Коган — другого. Они завели моторы и направились к далекой ленте реки. Там, в глубоком омуте, вода навсегда скроет следы этой жестокой степной расправы. Они ехали молча, и только горячий ветер бил им в лица, не в силах сдуть с них запах смерти и пороха.

Форма должна была пригодиться, и оперативники у реки, сложив тела на траве, принялись раздевать убитых немцев. Потом пришлось смывать кровь с френчей. Набив камнями нижнее белье, тела спустили в воду, где они и скрылись в темной воде, не оставив следа. Работали молча, даже Витольд и Буторин пытались помогать своим товарищам. Свою форму никто не бросил. Скорее всего, при переходе линии фронта придется снова переодеться в свое, иначе могут пристрелить красноармейцы. А потом Коган нашел в багажном отделении позади сиденья одного мотоцикла продуктовый НЗ. Радости оперативников не было предела. Они развели костер, убедившись, что это место у реки не видно со стороны, и наконец-то поели горячего. Хотя тушенка им уже осточертела за эти дни странствий. Но есть нужно, нужны силы.

— Ну что, теперь у нас есть транспорт, — морщась и поглаживая раненую руку, сказал Буторин. — Расстояние не ахти какое, пройти мы его сможем быстро. Но места эти самые опасные — близко передовая, а там ожесточенные бои. Главное добраться до Волги, в воду попасть, а уж там родная русская река поможет. Помните главное — кто останется жив, должен довести Витольда до наших. И передать информацию про горизонтальные выработки. Мы с Аристархом Максимовичем восстановили по его памяти почти все точки, где взорваны и похоронены места входа в горизонтальные штреки. Эта информация нашим очень нужна. Так что, вперед?

Двигаться дальше тайком было очень сложно. Немцы пытались обойти Сталинград с севера и на одном участке даже вышли к Волге. Советские войска постоянно наносили артиллерийские удары по скоплению немецких войск, по их позициям. Немцы же в свою очередь атаковали в направлении на север, пытаясь оттеснить наши войска от Сталинграда на севере. На дорогах было много регулировщиков, которые направляли движение колонн, много постов и зенитных батарей. Эшелоны и автоколонны с боеприпасами, топливом шли почти не переставая. Оперативники почувствовали, что попали в западню, из которой выхода не было.

Загнав мотоциклы в разбитый и наполовину сгоревший овин, они собрались возле карты, пытаясь решить, как им действовать дальше. Идея прорваться к Волге уже казалась нереальной. Витольд в этих совещаниях участия не принимал, как человек гражданский и ничего не смыслящий в тактике и вообще военном деле. Он бродил по овину и швырял ногами всякий мусор. В углу он нашел сломанную детскую куклу.

— А ведь люди здесь неплохо жили, — рассматривая пластиковую куклу, сказал он задумчиво. — Не тряпичная, а городская. Такую можно было купить только в каком-нибудь универмаге областного центра.

Оперативники не обратили внимания на его слова, а геолог поднял порванный букварь, полистал его с горьким вздохом, а потом присел и стал рыться в мусоре, сваленном в углу. Тут были какие-то разбитые ящики, развалившиеся коробки и макулатура в виде журналов, стопок газет. Витольд выудил какую-то обгоревшую книжку, раскрыл ее и молча стал читать. Потом он вдруг стал читать вслух по-немецки. Оказалось, что это стихи. Теперь уже оперативники уставились на ученого с изумлением.

— Что это, профессор? — спросил Сосновский.

— Это? — Витольд показал Михаилу обложку. — Это Гейне. Книжка из довоенной библиотеки.

— Да я не о том, — рассмеялся Сосновский. — Вы что, знаете немецкий язык?

— Ну как знаю, — пожал плечами геолог. — Учил в школе, потом в институте. Стихи немецких поэтов читал в студенческом клубе.

— У вас хорошее произношение, Аристарх Максимович, — похвалил Михаил. — А может, мы не о всех ваших талантах знаем?

— Да нет, талантов у меня мало, — покачав седой головой, грустно сказал Витольд. — Музицировать, простите, не умею. Танцевать тоже. На танцах всегда девушкам ноги отдавливал. Боялись со мной идти танцевать. Может, только вот к языкам еще. Когда в тридцать шестом в Испании началась гражданская война, мы все как-то пытались помочь интернациональным бригадам. Помнится, посылки собирали, детей испанских принимали в Советском Союзе. Многие тогда начинали учить испанский. Ну и я тоже…

— Вы и испанский знаете? — изумился Коган. — Да вам же цены нет, профессор. Всегда завидовал людям, кто знает языки. Меня вот бог обделил такими талантами. Всю жизнь свою сокрушаюсь. Жаль, что и ваши таланты нам сейчас не подмога.