Страница 43 из 59
Вся надежда сейчас была на Когана. Борис, как волк, чуял опасность. Он поднимал руку — и все замирали, вжимаясь в горячую землю. Вдали, на гребне холма, показывалась черная точка немецкого мотоцикла с коляской. Слышался отдаленный рокот моторов. Они лежали, не дыша, чувствуя, как бьются их сердца, готовые вырваться из груди. Преследователи были близко. Очень близко. Или это просто группа мотоциклистов, просто колонна машин?
Ночь пришла не как спасение, а как продолжение кошмара. Жара сменилась пронизывающим холодом. Звезды, яркие и безразличные, усыпали бархатный купол неба. Они шли, уже не видя дороги, почти на ощупь. Ноги были ватными, тело ломило. Усталость была такой сильной, что хотелось лечь, закрыть глаза и забыться. Хотя бы на минуту. Профессор Витольд падал. Он не помнил, как это произошло. Просто земля ушла из-под ног, и он рухнул в колючую траву. Лежать было блаженно. Даже холодная земля казалась мягкой периной.
— Встать, — услышал он над собой жесткий, как сталь, голос Когана. — Встать, профессор. Лежать — значит умереть.
— Бросьте меня, прошу вас, — бормотал геолог. — Я вас только задерживаю. Со мной не уйдете. Пристрелите меня…
— Вставайте, иначе я вас понесу на себе, а у меня тоже нет сил. Вы нужны нам живым, Аристарх Максимович… Какого черта тогда мы гонялись за вами по всей степи…
Геолог едва держался на ногах, но Коган все же поднял его. Руки не слушались, ноги подкашивались, но они снова шли, шли в полной темноте при свете только звезд. Буторин, собрав всю свою железную волю, шагал, опираясь на плечо Сосновского, и каждый его шаг был почти подвигом. Они шли, потому что должны были идти. И потому, что за спиной была разоренная Родина, и потому, что в них жила яростная надежда выжить. Они не говорили. Не было сил. Только тяжелое, прерывистое дыхание да скрип сапог по сухой траве нарушали гнетущую тишину степи. Иногда профессор, почти в бреду, начинал бормотать что-то о меловых отложениях, о сарматском море. Сосновский молча слушал, и в этих обрывках научных терминов был какой-то странный отсвет другого, мирного мира, который они защищали здесь, в аду.
И снова ночь. Темнота опустилась на донскую степь, выжженную до трупного цвета, которая и в темноте еще дышала зноем, как раскаленная печь. Но не пройдет и часа, как ночной холод станет забираться под одежду, скользить по земле, как змея. Разводить костер было нельзя, и люди ели хлеб и консервы, запивая водой из фляжек. Коган потрогал лоб Буторина, вздохнул и снял с ремня вторую фляжку. Он протянул Виктору и не попросил, а приказал:
— Два глотка, полных!
Буторин понюхал горлышко, устало улыбнулся и приложился к нему губами, отчего его кадык, поросший недельной щетиной, задергался вверх и вниз.
— Хватит, хватит! — Коган отобрал фляжку, с сожалением понюхал содержимое фляжки и все же закрутил крышку.
Они спали, тесно прижавшись друг к другу, положив в середину раненого Буторина и профессора. И все же ночью почти никто не спал. Всех трясло от холода. К утру группа поднялась немного отдохнувшей. Взошло солнце, и снова воздух стал густым и колючим, пахнувшим пылью, полынью и горелой глиной. Небо, белесое и безжалостное, казалось, придавило к земле все живое. И снова четыре фигуры, темные и оборванные, двинулись через этот вымерший мир, как призраки.
Впереди снова шел Коган. Теперь пулемет нес он сам, потому что Сосновскому приходилось помогать то Буторину, то геологу. Сегодня Виктор шел уже сам. Жар понемногу спал, и он, опираясь на самодельный костыль, шел медленно, но уверенно. Его лицо, покрытое щетиной и пылью, было маской усталости. Левая рука в пропитанном кровью рукаве гимнастерки была туго перевязана и висела на груди. За ним, неся на плече три «шмайсера» и почти пустой вещмешок, шагал Сосновский. Его глаза, впавшие от бессонницы, лихорадочно блестели. Замыкал шествие по-прежнему ученый в разорванном гражданском пиджаке. Он шел, почти не поднимая ног, но все же нес запас патронов к пулемету и автоматам. Они шли молча, берегли силы. В ушах стоял гул от жажды, губы потрескались и кровоточили. Степь колыхалась в мареве, и казалось уже, что сейчас, как в пустыне, начнут мерещиться то синие прохладные озера, то тенистые сады.
Внезапно Коган, шедший чуть впереди, резко опустил руку. Все замерли и опустились, вжимаясь в горячий грунт. Сквозь свист ветра в ушах до них донесся новый, металлический звук — отдаленный, но четкий гул мощного мотора и лязг железа.
— Железная дорога, — сипло прошептал Сосновский.
Они поползли вперед, к гребню невысокой балки. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах, несмотря на зной. Внизу, точно ржавая змея, лежала одноколейка. И на ней стоял длинный, вагонов в двадцать, эшелон, состоящий из вагонов-«теплушек» с зияющими проемами дверей. Но не это было самым страшным. К составу, поднимая тучи пыли, подъезжали крытые грузовики. Из них под крики охранников и лай овчарок выгружали людей. Гражданских. Это были женщины, старики, дети. Молодых женщин и ребятишек, плачущих и испуганных, немцы прикладами отделяли от общей массы и грубо заталкивали в вагоны. Двери теплушек захлопывались с сухим, зловещим стуком. Людей набивали так плотно, что казалось, деревянные стенки вот-вот треснут. Воздух наполнился смесью рева моторов, отрывистых команд на ломаном русском, детского плача и лая собак.
Коган судорожно сглотнул, его пальцы впились в сухую землю.
— Детей… — выдохнул он, и в этом слове была вся бездна горя.
Аристарх Максимович, забыв про осторожность, приподнялся, его глаза за стеклами очков были полны ужаса и непонимания. Он смотрел на эту картину как на извержение вулкана — стихийное бедствие, не укладывающееся в рамки человеческого разума. Наверняка он в этот момент остро вспомнил и о своей семье, о своих переживаниях.
Наконец, когда последний вагон был набит до отказа и заперт, раздался резкий свисток. Эшелон со скрежетом и лязгом дернулся с места и, пыхтя, пополз на запад, увозя в своем чреве людей. На путях остались несколько десятков человек — те, кого не взяли: пожилые женщины, несколько стариков. Они стояли, растерянные и притихшие, глядя вслед уходящему поезду, увозившему их детей и внуков.
И тогда эсэсовцы в низко надвинутых на глаза касках с короткими автоматами наперевес, еле сдерживая рвавшихся с поводков овчарок, погнали эту группу. Не к грузовикам, а в сторону, к старому, заброшенному песчаному карьеру, чьи желтые осыпающиеся склоны зияли рядом, как незаживающая рана.