Страница 42 из 59
Пулеметная лента закончилась довольно быстро и, как всегда, в самый неподходящий момент. Сосновский отстегнул коробку с лентой, убедился, что лента пуста, и резко отбросил ее со злостью в сторону. Он пополз назад, потом развернулся и, волоча за ремень пулемет, поспешил догонять товарищей. Так, двадцати метров хватит… и тут же несколько пуль взрыли землю возле него. Одна едва не попала Сосновскому в голову. Он ругнулся и откатился в сторону, под прикрытие гусениц. Вытащив гранату, он выдернул кольцо и поморщился. Хоть миг, но это миг прощания. Ты вражеская машина, но служила ты исправно, помогала, как друг. Прости и сослужи последнюю службу.
Граната взлетела на воздух и со стуком ударилась об металлический пол в кузове бронетранспортера, покатилась к стенке, где между отсеком водителя и кузовом под полом располагался бензобак. Там было еще литров двадцать горючего, а все остальное — пары бензина. Сосновский еще немного отполз и лег, закрывая руками голову. Раздался взрыв, и мгновенно следом рвануло так, что сорвало половину кузова бронетранспортера и в небо ударила струя огня. Оглохший, почти ослепший от вспышки Сосновский вскочил и побежал. Он не видел, куда бежать, но сейчас нужно было отбежать как можно дальше, пока огонь и дым скрывали его и товарищей от фашистов. Подальше. Вон до того овражка, а потом влево за холм.
Когда Сосновский упал и его схватили чьи-то руки, он попытался сопротивляться, но сразу узнал Когана. Отплевываясь и откашливаясь, он полежал немного на траве, гадая, вырвет его или нет. Но, кажется, обошлось. И только теперь, когда Коган еще и полил ему на голову воды из фляжки, Михаил смог оглядеться. Коган сидел рядом и смотрел на него с подозрением. Наверное, пытался понять, ранен Сосновский или нет. Витольд, обвешанный подсумками, дышал тяжело и был бледен. Но еще более бледным был Буторин. Борис перетянул ему руку выше раны, остановил кровь. Но шок от ранения еще не прошел. Буторина бил озноб. «Инвалидная команда», — подумал Сосновский и решил, что надо выпрямиться, расправить грудь, чтобы товарищи почувствовали себя увереннее. И тут его все же вырвало. Надышавшись испарениями бензина, гарью, горелой взрывчаткой, он не смог сдержать позывов, и его выворачивало на траву несколько минут. Потом Михаил повернулся и лег на спину, улыбнувшись.
— Тащить тебе сразу троих, Боря. Готовься.
Они двинулись и шли довольно быстро, учитывая, что дорога шла по склону вниз. Бутрин поглаживал рану и шел вторым за Коганом. Борис то и дело оборачивался на друга, но Виктор только ободряюще кивал, мол, все нормально, иду. Геолог послушно тащил патроны, включая и последнюю коробку с пулеметной лентой. Сосновский немного пришел в себя и шел теперь бодро замыкающим, повесив пулемет на шею и держа в руках «шмайсер». Он оглядывался чаще других, стараясь не пропустить момент, когда немцы выйдут на прямую видимость. Но пока врага было не видно и не слышно. Видать, зализывали раны и не решались соваться к русским. Осмотрели бронетранспортер, не нашли тел, но посчитали своих убитых. Наверное, и того офицера, который размахивал пистолетом. Теперь они по рации требуют помощь и рассказывают, куда пошли русские. Да, теперь уже пошли пешком.
Прошло уже несколько часов, а преследования так и не было. Это давало хоть какую-то надежду, что немцы потеряли русских, ищут не в тех местах. А может, в той засаде не было рации, и немцы не связались с командованием. Или была, но ее повредило пулей. Все может быть. И не важно это, нужно просто идти, уходить как можно дальше. Чем дальше, тем больше шансов выжить.
Степь дышала августовским зноем, словно раскаленная печь. Воздух над целинными травами колыхался, струился, искажая очертания далеких курганов. А в ушах еще стоял грохот взрыва, треск пулеметов и ликующие вопли немцев, подбивших их бронетранспортер. Хотя воплей, кажется, не было, это уже фантазии, которые будила злость в груди. Теперь они были пешими, затерянными в бескрайнем море ковыля и полыни.
Четверо. Трое военных и один ученый. Неутомимый Коган по-прежнему шел первым. Он крутил головой, успевая посмотреть на идущего следом раненого Буторина, на горизонт, на небо. За ним, почти неся на себе, вел раненого майора Сосновский. Виктор, могучий богатырь еще неделю назад, сейчас был бледен как полотно. И его седая ежиком шевелюра только подчеркивала смертельную бледность лица. Михаил давно уже отдал пулемет Витольду и вел раненого товарища, положив его руку себе на шею. Рана от осколка, пробившего руку выше плеча, хоть и была перевязана, отняла силы. Буторин тяжело дышал, и каждые полчаса они останавливались, чтобы дать ему глоток теплой, пахшей бензином воды из фляги.
Нелегко давался этот путь и профессору Витольду. Пожилой, седовласый, в разорванном на плече пиджаке, он казался призраком, затерявшимся на поле брани. Его мир — это не только карты, геологические образцы, тишина библиотек. Он до последнего ездил по экспедициям, работал много и энергично. Но одно дело экспедиция, маршрут, на котором тебе помогают рабочие. А другое — вот этот ад, это пекло, смертельная погоня. Ноги голодного и немолодого ученого уже явно отказывались слушаться, горели огнем. Он шел, опустив голову, глядя на пыльные сапоги Сосновского, и думал только об одном: как сделать следующий шаг. Еще один. И еще.
День был их врагом. Каждый холм, каждая балка таили угрозу. В степи нет укрытий. Они шли, пригибаясь, используя редкие складки местности — сухие русла ручьев, заросли терна. Солнце жгло немилосердно. В глазах стояли черные круги. Пот, смешиваясь с пылью, заливал глаза и стекал по шее грязными ручьями.
— Держись, Витя, — хрипел Сосновский, чувствуя, как тяжелеет тело Буторина на его плече.
— Я… держусь, — сквозь стиснутые зубы выдавливал оперативник.
Его рука, перевязанная потемневшим от крови и пыли бинтом, багровела и пульсировала тупой раздирающей болью. Геолог отставал. Он спотыкался о невидимые кочки, и мир перед ним плыл, расплывался в мареве жары. В ушах звенело. Ему вспоминалась прохлада аудитории, шелест страниц, запах мела. Донская степь… Сколько он писал о ней статей, о ее геологическом прошлом. Но он не знал, что она может быть такой безжалостной, такой бесконечной.