Страница 30 из 59
Тетя Матрена оказалась маленькой сморщенной старушкой с удивительно ясными глазами со спокойным взглядом. Она сидела за чистым столом и теребила кончик своего белого платочка. В хате пахло сушеными травами, и было как-то особенно уютно.
— Садись, милок, — сказала она, когда Коган представился «своим», человеком, который пришел помочь Аристарху, вывести его и не дать попасть в лапы фашистов. — Я ждала, что кто-то придет.
И Матрена Васильевна рассказала о том, как две недели назад к ней ночью постучался испуганный, исхудавший мужчина в разорванном гражданском пиджаке. Она не сразу его и узнала, но потом разглядела, что это сам Аристарх, ее племянник. Матрена не понимала, чего он прячется, ведь Аристарх не был военным, он был «книжным человеком», всю жизнь просидел над картами и бродил по земле в поисках камней. Зачем он немцам, почему он пришел, как вообще добрался сюда, до дальней родни.
— Он все боялся, что из-за него беда на село придет, — тихо говорила старушка. — А я ему: «Сиди, Бог милостив». А вчера, когда эти… зашли, он слышал, как они о детках кричали. И понял все. Перекрестился, поцеловал меня и вышел. Я в окошко смотрела… Он шел к ним прямо, руки поднял. Они его обыскали, смеялись, потом посадили в машину. А он… он перед этим на меня посмотрел. И кивнул. Мол, все в порядке, тетя. Все в порядке…
— Семья у Аристарха есть? — спросил Коган. — Или он всю жизнь так бобылем и живет и все бродит по земле, камни свои ищет?
Старушка помолчала, сжимая в руках платочек. В ее глазах не было слез, лишь бездонная древняя печаль. Вон сколько опять горя принес враг на донскую землю. Нет покоя. Одна за другой войной мечутся по степям, никак буржуи не угомонятся и зуб точат на Россию-матушку. Потом поднялась и подошла к старинному комоду, приподняла плотную вязаную салфетку и достала листочек бумажки, вырванный из обычной ученической тетради.
— Вот, зимой еще передал записку один раненый боец, что на побывку после госпиталя приезжал. — Матрена протянула Когану листок. — В городе Ленинграде жена его с дочерью. Как война началась, так и перебрались они из города Риги сюда, поближе к родной земле. На заводе она работала, паек получала. А потом страхи всякие стали про город этот люди говорить. Теперь уж не знаю, как там его семья-то.
Прочитав записку, Коган посмотрел на старушку. Это был важный факт. Неизвестно пока почему, но очень важный.
— Аристарх читал эту записку? — спросил он.
— А как же. Тут вот сидел и читал. Плакал. Уронил записку и ушел на кровать. Лежал там сутки, не вставал. Думал, видать, о судьбинушке своей. А вот забрать не забрал. Так и осталась она у меня. Прибрала вот под салфетку. Может, сохранится, может, еще вернется.
Коган вышел от Матрены. Солнце уже поднялось над степью, и день обещал быть знойным. Он стоял, глядя на пыльную дорогу, уходящую на запад, в сторону Миллерово. Там, за линией горизонта, в клубах пыли двигалась колонна: легковой автомобиль с ценным грузом — русским ученым — и бронетранспортер с вооруженной до зубов охраной.
Мысли в голове Когана крутились, сталкивались, выстраиваясь в цепь. Догнать? На чем? Пешком по степи? Это безумие. Отбить? Один, с пистолетом, против броневика и как минимум нескольких автоматчиков? Самоубийство. Но отступать тоже было нельзя. Он вспомнил глаза старика, сидящего над мертвой собакой, и спокойное мужество тети Матрены. Он вспомнил ученого, который вышел на верную гибель, чтобы спасти чужих детей. Это была его война. Война за верность, за знание, за человеческое достоинство. Но в то же время Витольд пошел на сотрудничество с абвером, передавал ему важные материалы. А что мы знаем об этом деле? А как передал? Под давлением или добровольно? Важное передал или нет, чтобы успеть скрыться? Разбираться еще и разбираться, но главное сейчас — спасти геолога.
Рыжий жеребец, как и следовало ожидать, убежал. Наверное, испугался звуков моторов, а может, не доверял он теперь людям и решил держаться от них подальше. Поправив пистолет за брючным ремнем, Коган двинулся по проселочной дороге, постоянно оглядываясь, чтобы вовремя заметить немцев, если они появятся. Но пока что он не видел ни одного столба пыли, который неизбежно поднимет одиночная машина, а уж тем более армейская колонна. Он снял пиджак и нес его в руке, расстегнув пропитанную потом рубашку. Нужно было идти, нужно было действовать. Теперь он был один, и не в своем тылу, а с одним пистолетом и двумя обоймами в тылу у немцев. Идя по степи и привыкнув к ее тишине, нарушаемой только легким ветерком и шумом его шагов, Коган уловил далекий нарастающий рокот. Не грузовика, а чего-то более легкого и стремительного. Борис прислушался, еще не видя никакой техники. Звук раздавался оттуда, куда он шел. Оттуда, из-за небольшой балки, которая выходила к маленькой речушке. Дорога неизбежно спустится в балку, а потом поднимется сюда, в открытую степь. Там впереди на дороге, извивающейся, как пыльная змея, показалась точка. Она росла, и вскоре можно было разглядеть немецкий мотоцикл без коляски. Один мотоциклист, скорее всего, какой-то посыльный.
Сердце Когана забилось чаще. Коган торопливо сбежал по дороге в балку, прикидывая, где он мог бы устроить засаду и найти что-то вроде большого сука или камня, чтобы остановить мотоциклиста. Стрелять не хотелось, не хотелось пачкать кровью немецкую форму, в которую лучше переодеться самому, чтобы не вызывать подозрений хотя бы на первый взгляд. Но тут звук мотоциклетного мотора стих. Коган нахмурился и побежал вниз, стараясь держаться низкорослых деревьев на краю дороги.
Вот и нижняя часть балки. Коган схватился было за рукоятку пистолета, но потом передумал. На песке у воды чуть в стороне от края дороги стоял мотоцикл. Немецкий солдат, сняв железную каску и расстегнув ворот мундира, стоял у воды и умывался, плескал себе водой на шею, на волосы. Коган присматривался к немцу, находясь от него всего в нескольких шагах. Крепкий парень. Автомат лежит рядом с ним, все же осторожно себя ведет. И тишина вокруг такая, что сразу же возникает желание броситься на этого фашиста и тут же удавить его. Коган подумал, что раньше у реки в такие тихие минуты в голову приходили совсем другие мысли. Война, вот так ты калечишь души людей!
Немец выпрямился, что-то радостно произнес и вытер лоб рукавом френча. «Радостно тебе, сволочь», — со злостью подумал Коган и двинулся к немцу, старясь ступать тихо, как кошка. Немец по-прежнему стоял к нему спиной. Еще два шага, еще парочка…