Трофей из преисподней

Ее мольбы были отчаянными и бессвязными: она показывала на испуганно плачущих в углу мальчика и девочку, на их впалые щеки.

— Пожалейте сирот! Это последнее!

Старший солдат оттолкнул ее прикладом так, что она тяжело рухнула на глиняный пол. Веснушчатый на мгновение застыл, глядя на детей, но тут же, избегая их взглядов, схватил мешок и выволок его во двор. В его глазах читалось не сочувствие, а скорее досадливое раздражение.

Во дворе соседа, немощного старика, с цепи рвался огромный, лохматый пес. Верный сторож, видя чужаков, рванул с цепи с таким ревом, что перекрыл все звуки. Он ощетинился, глаза налились кровью, пена летела с оскаленной пасти. Один из немцев, недолго думая, вскинул карабин. Резкий, сухой выстрел пробил полуденную духоту. Пес взвыл, подпрыгнул и забился в пыли, заливая кровью вытоптанную землю. Дед, стоя на крыльце, беззвучно шептал проклятия, сжимая свои старческие, трясущиеся кулаки.

А потом началась бойня. Из хлевов и сараев доносилось пронзительное взвизгивание. Это стреляли в свиней, единственную надежду на пропитание на предстоящую зиму. Выстрелы, хрюканье, предсмертные хрипы. Не стреляли только в кур — за ними гонялись, смеясь, пытаясь поймать за ноги. Смешиваясь с пылью, летели перья. Тушки еще трепетали, когда их швыряли в кузова грузовиков.

Самые ценные трофеи — сало, соленья, мед, самотканые холсты — летели туда же. Солдаты работали быстро, сноровисто. Они не улыбались, но и не злобствовали. Это была рутина. Один, рослый фельдфебель, нашел в подвале большую бутыль с самогоном. Он отхлебнул прямо из горлышка, крякнул от удовольствия и поставил сосуд в свою коляску. Другой сдернул со стены яркий, расшитый рушник — память о чьей-то любви и труде — и обернул им шею, вытирая пот.

Некоторые грузовики, битком набитые награбленным добром, тронулись, уезжая из Сергиевского. На улицах стоял несмолкаемый детский плач, пахло порохом и кровью. Немцы, расположившись на постой, разводили костры, разогревали тушенку и громко разговаривали, не обращая внимания на мертвую тишину в домах, в которых попрятались перепуганные до ужаса люди. Они вошли не как воины, а как саранча, оставив после себя не руины, а выпотрошенную, обескровленную жизнь, где от последней надежды осталась лишь горькая полынь на губах да безответный шепот молитв, унесенный знойным ветром донской степи.

Сосновский провел языком по сухим губам. Все это время он шептал ругательства, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Он вдруг схватил за локоть лежавшего рядом Буторина, когда в село въехала черная автомашина.

— Штабной, — кивнул он на легковой «хорьх», остановившийся у крыльца сельсовета.

Из машины вышел офицер в заломленной фуражке, высокий, сухой. Он что-то коротко сказал второму офицеру, помоложе, и тот побежал. Солдаты засуетились, послышались отрывистые лающие команды. Вскоре на улицах раздались крики, звуки ударов. Немцы сгоняли людей. Сначала нехотя, испуганно, подгоняемые штыками, на площадь выползли старики, женщины, дети. Они сбились в кучу, как стадо перед грозой. Солнце безжалостно било в их бледные, осунувшиеся лица.

Офицер встал на подножку машины. Звучал его голос, металлический и четкий, хотя слов разобрать было нельзя. Потом он что-то крикнул солдатам.

И случилось то, от чего Сосновский похолодел и сердце ушло в пятки. Двое егерей вразвалку вошли в толпу и выдернули оттуда двух мальчишек. Один, лет семи, в рваных штанишках, заревел, упираясь. Другой, постарше, смотрел на немца широко раскрытыми, не моргающими глазами.

— Матери их… — прошипел Михаил, судорожно сжимая автомат. — Что они делают?

Буторин молча положил ему на руку свою, жилистую и тяжелую. Его лицо было каменным. А на площади немецкий офицер снова заговорил, и на этот раз Сосновский услышал и разобрал его слова, переведенные крикливым переводчиком. Они долетели до деревьев обрывками: «…профессор геологии… скрываете… дети… расстрел… село… сожжем…»

Тишина на площади стала абсолютной, гнетущей, звенящей. Мать одного из мальчишек рванулась вперед, но ее отбросили прикладом. Офицер вынул пистолет и не спеша подошел к плачущему ребенку. Черный круглый ствол уперся в висок. Солнце злобно сверкнуло на стекле наручных часов гитлеровца. И в этой тишине, в этой предсмертной паузе скрипнула калитка на краю площади. Из-за плетня вышел высокий сутулый мужчина в белой нелепой панаме и льняной рубахе навыпуск. Он шел медленно, опираясь на палку, но голова его была высоко поднята. Седая борода клинышком дрожала. Он не смотрел ни на немцев, ни на пистолет. Его взгляд был прикован к детям.

— Я профессор Витольд, — сказал он громко и четко. — Оставьте их. Дети ни при чем.

Офицер медленно опустил пистолет, и на его лице появилась холодная, торжествующая улыбка. Он что-то сказал солдатам. Старика грубо схватили под руки и поволокли к «хорьху». Он не сопротивлялся. Перед тем как его втолкнули в машину, он обернулся и посмотрел на село, на этих испуганных, спасенных им людей. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния — лишь бесконечная горькая усталость.

Двигатель автомобиля заурчал, и машина тронулась с места. Отъехала она недалеко. На противоположной стороне села машина остановилась возле большого деревянного здания клуба. Офицеры и геолог вышли из машины и вошли внутрь. Буторин повернулся и лег на спину, глядя в небо.

— Черт побери! — проворчал он. — Сволочи, умеют работать. Знали, что русский не выдержит. Продержись он до ночи, и ночью мы бы его вывезли… Ночью… Теперь все сложнее.

— Или наоборот легче, — задумчиво произнес Сосновский, и Виктор с удивлением посмотрел на него.

Наступал долгий августовский вечер. В окнах хат не было огня, да и самих жителей Сергиевского не было видно. Люди забились в свои дома или даже в сараи, боясь фашистских солдат, которые бродили по улице в обнимку, пьяные, веселые. Во многих местах прямо во дворах домов, откуда гитлеровцы прогнали жителей, горели костры, на которых жарилось мясо, слышались громкие голоса, крики. Некоторые даже пели свои бравурные немецкие песни. Но по мере того, как на деревню наползали сумерки, шум утихал, алкоголь и усталость делали свое дело. Оперативники подобрались к самому краю деревни и наблюдали за тем, как меняется картина. Многие солдаты завалились спать. Возле здания сельсовета торчал часовой. Видимо, там расположились немецкие офицеры. На окраинах немцы выставили боевое охранение, но, судя по поведению солдат, никто не ждал нападения, считая, что Красная армия на этом участке окончательно разбита и удирает за Волгу.