Трофей из преисподней

— Иди-ка сюда, пострел, — позвал мальчика Буторин. — Рассказывай, кого видел, где, когда?

— Военного видел, — выпалил мальчишка. — Только не здесь. Там, со стороны старой мельницы. Он от нашего села шел к оврагу.

— Когда, когда это было? — сразу заторопил мальчика председатель.

— Так по полудню это было.

— Значит, два часа назад, — кивнул Буторин. — А описать можешь этого военного? В чем одет, как выглядел?

— Как вы, так же одет. — Мальчик пожал плечами. — Гимнастерка, штаны, сапоги, ремни такие же, фуражка командирская.

— Прям точно такие? — удивленно спросил Сосновский.

— Не, — рассмеялся мальчуган, — вы грязные все, в пыли. И одежка у вас выгорела, а у него зеленое все, как будто новое.

— Слушайте… — Буторин подошел к председателю и тихо спросил: — А вы геолога знавали, Аристарха Витольда?

— Аристарха Максимовича-то? А кто ж его у нас не знает. Он Леньку нашего и сбил с пути истинного, к Аристарху же он каждое лето убегал работать, ямы копать. А Аристарх для нас хорошее дело сделал. Он нам воду нашел, два колодца по его указанию выкопали, и хорошая вода оказалась. Как он и предсказывал.

Оперативники закончили осмотр дома и, так ничего и не обнаружив, никаких подсказок для себя, отправились с глазастым мальчиком посмотреть, где он заметил того командира у старой мельницы. Сколько оперативники ни бились, мальчик так и не смог точно показать, где шел тот военный, где он спускался в овраг. Найти цепочку шагов не удалось, потому что и травы-то толком не осталось с этой стороны села, один щебень под ногами да кустарник ломкий. Отпустив своего «свидетеля», Буторин и Сосновский отправились к оврагу. Здесь с зеленью было немного получше, солнце к августу еще не все выжгло, но вот кое-что ценное найти удалось. Среди широко распахнутых крыльев оврага, где полно было мелкого камня, Буторин нашел темное пятно на щебне. Попробовав его пальцем, он поднес к носу и удовлетворенно заявил:

— Масло, трансмиссионное. Тут мотоцикл его ждал.

— А вот и след от заднего колеса. — Чуть подальше Сосновский присел на корточки и потрогал пальцами недавно сдвинутую каменную пыль, как будто она вылетела из-под быстро вращающегося колеса, когда мотоцикл трогался с места.

— Куда отсюда можно поехать на мотоцикле? — Буторин встал и отряхнул ладони. Только на запад. Мотоцикл вокруг деревни спрятать можно было в любом месте, но он спрятал его с западной стороны. Или его ждали на мотоцикле с западной стороны. А что у нас на западе?

— Сергиевское, — мрачно сказал Сосновский. — Председатель говорил, что у Витольда там кто-то есть, кого-то он ездил навещать постоянно в Сергиевское. Скорее всего, кто-то из родственников. Придется топать туда. Если Аристарх хочет прятаться, то в большом селе ему удобнее это сделать, чем в маленькой деревне. Если он хочет дождаться немцев, если он и правда предатель, то ему самое место там, там он фашистов быстрее дождется. Ты же слышал, что немцы прорывали нашу оборону у Калача-на-Дону.

— Надо туда пробираться. — Буторин стоял, глядя на следы от мотоцикла и похлопывая себя по голенищу сапога прутиком. — Это здесь все, как стол, открытое и ровное, а там, в излучине Дона, местность хоть и тоже степная, но только пересечена редкими лесополосами. Там и Донская гряда, и множество глубоких балок, которые, кстати, затрудняют движение танков и транспорта. Кроме Дона, там протекают речушки. С пологими берегами с одной стороны и обрывистыми с другой. Там, Миша, сплошным потоком войска не провести. Там прячься где угодно, если умеешь.

— Это ты про Витольда?

— Это я про нас, Миша. Торопиться нам надо в Сергиевское. Его вот-вот немцы могут занять.

Лежать под деревьями было неудобно. Острые камешки все время попадали под локти, муравьи забирались в рукава и за шиворот, а пот заливал глаза. Воздух, видимый через стекла бинокля, дрожал, стелясь над водой маревом, и казалось, что сама река, тяжелая и светлая, медленно кипит в излучине. Назойливая муха все время крутилась и пыталась сесть то на лицо, то на пальцы, которые сжимали бинокль.

— Вот ведь зараза, — проворчал Буторин, в который уже раз пытаясь отогнать или убить муху.

Сосновский лежал рядом и, покусывая горькую травинку, тоже смотрел на Сергиевское. Он вглядывался в село, в эту его часть, что лепилась к большой балке белыми хатами. В селе было тихо, как будто все мертво. Ни собачьего лая, ни детского крика. Даже ветви тополей и яблонь не шевелились в знойном воздухе, будто окаменели.

— Едут, — сипло произнес Сосновский.

Сначала послышался отдаленный, нарастающий гул моторов. Из-за холмов, словно саранча, выползли серые фигуры на мотоциклах с колясками, за ними — грузовики, а за грузовиками, поднимая тучи пыли, — колонны пехоты в запыленных, выцветших мундирах. С лязгом гусениц, рвущим тишину, выползла стальная машина. За ней вторая, третья. Из башни в каждой машине по пояс торчали фигуры немецких танкистов в черных комбинезонах с наушниками, надетыми поверх черных пилоток. На пыльную площадь, где стоял памятник Ленину, один за другим въехали немецкие танки. Один из них развернулся и протаранил постамент. Памятник завалился на бок и рухнул к ногам хохочущих немецких солдат, развалившись на несколько гипсовых кусков.

— Ах, сволочи! — тихо прорычал Буторин. — Ну вы у меня еще посмеетесь!

Огромные, цвета грязной охры, заляпанные грязью, на площадь съехались бронетранспортеры, грузовики. Солдаты выпрыгивали на землю, разминались, как будто устали от долгого сидения. Разделившись на группы по несколько человек, они разбрелись по дворам, и началось ужасное… Солдаты в мышино-серых мундирах спрыгивали с брони, грубо, прикладами отпихивая калитки, вглядываясь в темные глазницы окон. Тишина, нависшая над Сергиевским, была звенящей и страшной. Из-за ставней на них смотрели расширенные от ужаса глаза стариков, женщин, детей. Но скоро эту тишину разорвали грубые крики на ломаном русском, лязг затворов, хлопки распахиваемых с силой ворот.

Грабеж начался сразу, методично и без всякой злобы, словно нечто само собой разумеющееся. Солдаты вермахта, эти недавние крестьяне и рабочие из Германии, превратились в мародеров. Они шли от двора ко двору и тащили все, что можно утащить. Вот они вломились в белую мазанку вдовы. Двое, молодой, веснушчатый, и постарше, с обветренным каменным лицом. Их взоры в сенях сразу упали на мешок с пшеницей, припрятанный на черный день.

— Нэйн! Нэм цурюк киндер! Дети! — с рыданием бросилась к ним женщина, обнимая мешок, словно живое существо.