Страница 22 из 59
Станция оказалась очень маленькой. До войны здесь, наверное, останавливались только пригородные поезда да специальные литерные для разгрузки. Две деревеньки поодаль да ферма, на которой Коган недавно был, вот и все, что окружало станцию, все остальное — бескрайние донские степи. Сама станция — небольшое деревянное здание, в котором размещалась касса и комната ожидания. Рядом — сарай, который служил и складом, и мастерской, и помещением для хранения инструмента и инвентаря дорожных рабочих. Неподалеку штабель старых шпал, гора щебня, которой было уже много лет, и накатанная тележными колесами колея, уходившая в степную даль.
Но на станции стоял воинский эшелон, а неподалеку был разбит какой-то временный лагерь из повозок, телег, грузовиков. Люди ждали гражданский эшелон для эвакуации. Коган ходил по платформе, вовремя прячась за спины людей, когда видел милиционера, а потом еще и воинский патруль. Если его сейчас заподозрят в чем-то свои же, да еще и арестуют, то операция провалена. Никто не поверит в сказки человеку без документов, называющему себя членом Особой оперативной группы Главного управления НКВД. От Бориса потребовался весь его оперативный опыт, весь природный артистизм и выдумка, чтобы не просто вести себя незаметно, не привлекая внимания посторонних людей, а тем более милиции и патрулей, но еще и самому внимательно смотреть по сторонам, выискивая человека, хоть немного похожего на того диверсанта с бритым черепом, который отправился в Сухой Лог на поиски Аристарха Витольда.
И он его увидел. Диверсант переоделся в военную форму с петлицами майора. Форма была не очень отглаженная и новая. Значит, он не убил какого-то советского майора, чтобы завладеть формой, а достал ее из какого-то схрона, который приготовили для диверсантов немцы в этом районе. Кстати, его тоже предстояло найти. Коган шел за диверсантом по платформе, потом тот свернул в сторону и на миг куда-то исчез. Через некоторое время Коган снова его увидел, но уже среди подвод у проселочной дороги. И тут оперативник, испугавшись, что сейчас потеряет из вида диверсанта, допустил оплошность. Он заспешил, повел себя подозрительно и почти сразу привлек к себе внимание милиционера.
— А ну-ка, гражданин, — перед Борисом возник старшина с большими прокуренными усами и в милицейской гимнастерке с мокрыми от пота подмышками.
Но договорить старшина не успел, поскольку воздух прорезал вой авиационных моторов. Этот вой начал разрастаться, и на мгновение вокруг воцарилась неестественная тишина. Все замерло, сотни глаз уставились в небо. И этот живой мир, который только что шевелился, гудел разговорами, ржанием лошадей, тихим звуком гармошки, в один миг замер. Неподвижную, замершую тишину разрезал пронзительный, нарастающий вой, сорвавшийся с ясного августовского неба. Сначала он был похож на гудение шмеля, но за секунды превратился в оглушительный рев, от которого кровь стыла в жилах. Из-за солнца, из самой выси, пикировали три «мессера». Длинноносые, стремительные, безжалостные.
Началась паника. Раздался женский визг, дикие крики: «Воздух! Рассейся!» Лошади, почуяв смертельную опасность, рванули в стороны, опрокидывая телеги, вышвыривая на землю тюки и людей. Кто-то бежал к щелям, вырытым тут же, у насыпи, кто-то — под вагоны, а кто-то застыл на месте, не в силах сдвинуться, пригвожденный ужасом.
Но эшелон был не беззащитен. С платформ, из-под брезентовых тентов, захлебываясь, застрочили зенитные пулеметы. Резкие, отрывистые очереди. Яростные огненные трассы, похожие на нити паутины, потянулись в небо, пытаясь поймать в свои сети стальных ястребов. Воздух наполнился грохотом со свистом свинца. А потом посыпались бомбы. Не крупные, фугасные, а мелкие, осколочные, словно град, несущий смерть. Падая вдоль вагонов, одна за другой, они рвались с сухим лающим треском, вздымая фонтаны черной земли, щебня и пыли. Кругом клочья дыма, запах гари и тротила.
«Мессеры» уходили ввысь и снова пикировали на эшелон, проносились над ним, поливая пулеметным огнем вагоны, людей, повозки. Трассирующие пули, будто раскаленные иглы, впивались в степную твердь, оставляя за собой дымящиеся пунктиры, звонко цокали по железным бокам вагонов, дробили камни балласта, высекая снопы ослепительных искр. В щепки разлетались доски в стенах теплушек, пули впивались в мешки с песком на зенитных платформах. Где-то застонал, оборвавшись на полуслове, раненый солдат. Завизжала бившаяся в истерике женщина, прижимая к себе ребенка.
Казалось, сам ад разверзся над этим клочком земли, а хаос стал единственным законом вселенной. Но в этом хаосе была своя ярость и своя цель. Зенитчики с лицами, почерневшими от пороха и пота, не отрывались от прицелов орудий. Их руки были в ссадинах, горячие гильзы жгли ноги, но они вели свой смертельный бой, как последний в их жизни. И вот — удача! Одна из огненных нитей наконец-то нашла свою добычу. В один из «мессершмиттов», заходивший на второй заход, попала длинная очередь. Самолет сразу не взорвался. Он клюнул носом, от него повалил густой, черный, маслянистый дым. На секунду самолет словно замер, не желая признавать поражения, а потом, с воем сорвавшись в пике, понесся к земле, оставляя за собой длинный шлейф огня и дыма. Он прочертил в небе свой последний путь и врезался в степь за переездом. Удар был негромким, глухим, но от него содрогнулась земля. Взметнулся столб пламени и обломков «мессершмитта».
Два других самолета, резко набрав высоту, сделали круг над местом падения своего собрата, а затем, не вступая больше в бой, развернулись и ушли на запад, растворяясь в мареве. Вой их моторов вскоре затих. Наступила оглушительная тишина. Глухая, давящая, после недавнего ада — почти священная. Ее нарушал только треск огня в одном из вагонов, куда угодила зажигательная пуля, да стоны раненых.
На земле, у развороченных взрывами телег, у стальных бортов эшелона, остались неподвижно лежать фигуры солдат в выгоревших гимнастерках, мужиков в кургузых пиджаках, женщин в пестрых деревенских платках. Степь, еще минуту назад звенящая от выстрелов и криков, теперь молча впитывала в себя запах крови и гари. Налет закончился. Немцы ушли. Но они оставили после себя не просто горящий вагон и убитых. Они оставили в сердцах выжженную, черную пустыню, которую уже ничем не заполнить. Война добралась теперь и до этих степных донских хуторов. Пока она обрушилась с неба, но вот вскоре взревут танковые моторы, со скрежетом чужие гусеницы начнут рвать родные степи, мять ковыли. И снова дым от горящих хлебов и хат поднимется к самому белому от зноя солнцу.