Трофей из преисподней

Стены были сложены из дикого неотесанного камня, потемневшего от времени. На них проступали странные полустертые фрески. Не религиозные сюжеты, а что-то иное: стилизованные звезды, знаки зодиака, схематические изображения планет с орбитами. Это был не христианский склеп, а языческий, астрономический. Усыпальница звездочета. В нишах стояли пустые каменные саркофаги, их крышки были сдвинуты, а внутри лежали лишь труха, да кости, да следы давно истлевших венков. Воздух был мертвым, густым и ледяным, он обжигал легкие.

Оперативники стали спускаться по ступеням, придерживаясь за стены. Оказавшись внизу, они снова повели фонариками по стенам подземного помещения. И в самом конце склепа, в глубине, луч фонаря выхватил из тьмы не саркофаг, а массивный, почерневший от ржавчины сейф. Дверь его была закрыта. На ней под слоем окалины угадывался герб — не Российской империи, а какой-то частной научной организации. Он хранил молчание, этот железный сундук, молчание, которое длилось с тех пор, как здесь в последний раз ступала нога человека.

Шелестов медленно подошел к нему, поставил фонарь на пол так, что луч уперся прямо в массивную дверцу.

— Может быть, это то, что они искали, — тихо, почти про себя, сказал он. — Не бомбу, не оружие. Память. Тайну. Теперь она наша.

И в мертвой тишине склепа его голос отдался гулким эхом под сводами потолка. Оперативники собрались возле сейфа, рассматривая его массивный навесной замок. Наконец Буторин сделал первый вывод.

— Можете со мной поспорить на ящик водки, — начал он, но Сосновский перебил Виктора:

— Лучше шампанского!

— Ладно, шампанского, — кивнул Буторин. — Но внутренний замок не открывался лет сто, а вот навесной амбарный недавно смазан. Было бы увеличительное стекло, то, думаю, мы бы на замке нашли знак тульского завода или еще какого-нибудь.

— Петли ржавые, — постучал по сейфу Шелестов. — Это вообще железный ящик и не более того. Не засыпная конструкция. Давай-ка подцепим ее ломом!

Прошло минут двадцать, прежде чем оперативникам удалось наконец со страшным скрежетом сорвать с петель подгнившую дверь. Лучи трех фонариков нетерпеливо уперлись в его содержимое. На четырех полках железного шкафа лежали папки, рулоны плотной бумаги.

— Это карты? — удивился Буторин. — Что это? Русская геологическая экспедиция… тысяча девятьсот двенадцатый год? Схема шурфовки… А это что?

— А это, Виктор, схема разработок, — пояснил Шелестов. — Шахты это и привязка проходок к ориентирам на местности, координатная сетка. Гипсовые разработки. Только непонятно, зачем немцам эти сведения. Замок смазан, его открывали совсем недавно, и пыли на некоторых папках нет.

— Ладно, вы тут разбирайтесь, — вдруг выпрямился Буторин и повел лучом фонарика по стенам. — А я пройдусь, пожалуй. Смущает меня тот факт, что мы втроем уродовались, чтобы попасть сюда. Сдается мне, что есть и другой путь, более легкий, не связанный с использованием тракторной техники или грубой мужской силы.

Буторин пошел вдоль стен склепа, шаркая ногами, постукивая по стенам куском камня, а Шелестов и Сосновский разложили карты и стали их изучать. Довольно быстро они пришли к выводу, что лучше подняться на свежий воздух вместе с содержимым сейфа и не сажать батарейки фонарей, которые и так уже светили еле-еле. Они позвали Буторина, но тот только отмахнулся, занятый своими поисками. Собрав, сколько можно было донести, найденные материалы, оперативники поднялись с ними наверх и на пыльных камнях снова разложили свои находки. Сверяя карты, схемы, Шелестов вдруг пришел к странному выводу.

— Слушай, а тебе вот этот изгиб Волги не кажется знакомым? Вот это поселение… Слушай, да это же шахты на месте будущего Сталинграда. Смотри — Царицын! Это примерно западная часть Сталинграда. А вот южнее протекает река Царица… Эти горизонтальные штольни проходят как раз между старым Царицыном и нынешним городом. Это получается, что по старым разработкам и подземным тоннелям можно добраться до города?

— В 1909 году Царицын уже разросся и выходил на берег Волги, — указал рукой Сосновский. — Значит, можно… А вот смотри — крепость, семнадцатый век. Почти на берегу, между Царицей и Волгой. И что из этих материалов уже у немцев? Что им этот геолог успел передать? Ты понимаешь, Максим, чем это грозит?

— Что тут непонятного, — проворчал Шелестов. — Сеть подземелий идеально подходит для скрытого перемещения войск и диверсионных групп. Завладей немцы этими картами — они смогут незаметно вывести ударные группы прямо в центр города, если за него начнутся бои. А фашисты однозначно рвутся к Волге, чтобы обезопасить фланг и тыл своей группировки, нацеленной на Кавказ.

Они сидели прямо у спуска в склеп, и каково же было изумление оперативников, когда Буторин появился не снизу, из черной щели подземелья, а сбоку, из соседнего полуразрушенного помещения. Виктор отряхивал колени и улыбался.

— Что смотрите? А я был прав. Там есть еще два выхода, хоть и пришлось поковыряться, пока их нашел. Уж больно сложным путем мы с вами туда попали. А можно было, как выяснилось, и попроще путь выбрать. — Буторин присел рядом с товарищами на корточки и посмотрел на карты. — Ну, что вы тут наколдовали?

Коган со своей позиции на колокольне не видел товарищей. Неимоверно пекло голову и спину, а степь вокруг была похожа на раскаленную сковороду. Бугры, овражки, сухой кустарник, грунтовая дорога, вьющаяся между холмами, чахлые деревца в низинках — все это казалось каким-то нереальным. Воздух дрожал над выжженной травой, и даже ветер, если он решался подуть, приносил лишь удушливый запах пыли и полыни. На самом высоком холме, одинокая, как погибший корабль, стояла полуразрушенная обсерватория и остатки колокольни рядом с ней. Все вокруг казалось диким островом, на который моряков выбросил шторм. Дикий, высушенный солнцем голый остров. Наверное, когда-то здесь был монастырь или церковь, от которой остались лишь груды кирпичей да эта каменная свеча, указующая в небо.

Коган сплюнул под ноги густую слюну вперемешку с пылью и подумал, что неплохо бы глотнуть воды из фляжки. Но представив, какая она сейчас теплая и противная на вкус, он поморщился и решил потерпеть. Плечи и спина в пыли, фуражка, которую он положил рядом, тоже вся в пыли. Даже лицо пыльное и с потеками пота. Борис представил, как ребята там сейчас в развалинах роются в пыли и грязи, а он тут лежит, хоть и на солнцепеке, но все же без движения. Отдыхает. Он снова протер глаза, которые заливал пот, и стал смотреть по сторонам.