Страница 52 из 59
44. Всё, что было забыто
Тайрен
Время остановилось в точке касания, где древнее кольцо моего рода встретилось с тёплой кожей моей Истинной. Мир за пределами наших соединённых рук исчез, растворился без следа, но мы остались — два неподвижных силуэта посреди бесконечного, всепоглощающего сияния. Я по-прежнему стоял на одном колене, всё ещё бережно держа её руку в своей, и видел только её лицо, озарённое слезами тихого, чистого счастья. На её губах застыл тот единственный ответ, который я ждал всю свою долгую сознательную жизнь: «Да».
Это мгновение могло бы длиться вечно. И, кажется, оно действительно длилось — растягивалось, разворачивалось, дышало.
Но потом что-то внутри этой вечности неуловимо изменилось.
Память лавиной обрушилась на меня.
Сначала пришёл холод. Не та лёгкая прохлада старого тронного зала, к которой я давно привык, а сырой, пронизывающий до самых костей холод болотной топи. Резкий запах стоячей тины и мокрого мха ударил мне в ноздри так живо, что я едва не закашлялся. Яркий золотистый свет парадного зала померк, отступил, и его место занял тусклый, болезненно-серый рассвет, разливающийся над бескрайним болотом.
А следом пришла боль. Резкая, рвущая, тошнотворная боль от сломанного, бесполезно волочащегося крыла. И другая, куда более страшная — медленная, мертвящая, неотвратимая. Камень. Я снова почувствовал его. Почувствовал, как он ползёт по моему боку, дюйм за дюймом, высасывая из меня жизнь, превращая тёплую живую плоть в мёртвый, бесчувственный гранит. Безнадёжность, густая и вязкая, как сама болотная жижа, затопила моё сознание, заполнила его до краёв. Двести лет скитаний, унижений, боли и нестерпимого одиночества — всё то, что было стёрто, спрятано от меня, — теперь хлынуло обратно мощным безжалостным потоком, заполняя каждую клетку моего существа.
И я увидел её. Не сияющую невесту в центре светлого зала, не принцессу в шелках и драгоценностях, а упрямую, измазанную грязью с ног до головы девчонку, склонившуюся надо мной с ножом в руке. Я услышал её голос, резкий, чуть хрипловатый, но удивительно уверенный: «Придётся тебе ещё пожить».
Я вспомнил всё. Каждую деталь, каждую мелочь.
Как она упрямо возилась с моим сломанным крылом, закусив губу от напряжения. Как заваривала свою горько пахнущую траву в помятом походном котелке над чахлым костром. Как, едва дыша от страха и сосредоточенности, приложила свою маленькую ладонь к моему проклятому каменеющему боку — и её целительский дар ударил по проклятию, как молот по наковальне, навсегда связав нас воедино, сплавив две наши судьбы в одну.
И самое главное воспоминание, самое страшное, самое пронзительное, которое теперь горело во мне ярче самого белого света, ярче солнца, ярче драконьего пламени.
Съехавший рукав её старой потёртой куртки. И серое, неровное, уродливое пятно на её бледной, тонкой коже.
Тогда, на болоте, я был слишком слаб, слишком ошеломлён, слишком измучен, чтобы до конца осознать увиденное. Я отмахнулся от этой мысли, спрятал её куда-то в дальний угол сознания. Но сейчас, здесь, в этой странной вечности между мирами, до меня дошло со всей оглушительной, ослепительной ясностью. Она не просто исцелила меня. Она забрала часть проклятия себе. Не специально, не сознательно — но и не случайно. Её дар, сама её суть целительницы, потянулась к моей боли и без спроса, без позволения разделила её со мной. Она приняла в себя часть моей смерти. Часть моего камня. Часть моего проклятия. Навсегда.
Свет вокруг нас дрогнул, и я снова увидел её, стоящую передо мной. Сияющую, здоровую, любимую до боли в груди. На её щеках ещё не высохли слёзы счастья, дрожащие в уголках глаз. В её взгляде, обращённом ко мне, было безграничное, ничем не омрачённое доверие.
И я посмотрел на свои руки.
Крепкие, сильные, здоровые руки принца — руки, никогда не знавшие настоящего голода, настоящей нищеты, настоящего отчаяния двух долгих веков изгнания. Гладкая кожа, под которой не было и намёка на серые каменные прожилки.
Но я чувствовал их. По-прежнему чувствовал.
Фантомная боль, острая, реальная, не дающая дышать, пронзила всё моё тело. Ледяной холод проклятия снова пополз по венам, медленно и неотвратимо, и я невольно зашипел сквозь зубы, инстинктивно сжимая её пальцы крепче.
— Тайрен? — её голос пробился сквозь рёв возвращающейся памяти, тихий и встревоженный. Беспокойство омрачило её лицо, прогоняя последние следы счастливой улыбки. — Что с тобой?
Я хотел ответить. Я отчаянно хотел сказать ей, что теперь знаю всё. Что я наконец понимаю, какую цену она заплатила за моё спасение — добровольно, не торгуясь, не прося ничего взамен. Что я люблю её не только за то, кем она является сейчас — моей невестой, моей королевой, моей Истинной, — но и за то, кем она была для меня тогда, в самом начале: упрямым, своевольным, невозможным спасением на самом краю гибели.
Но я не успел сказать ни слова.
Пространство вокруг нас начало истончаться, расплываться, медленно таять, словно туман на рассвете. Белый свет пошёл тонкими трещинами, разбегающимися во все стороны, и сквозь эти трещины проглядывала плотная, бархатная темнота. Мир, в котором мы застряли — наш мир, наше украденное у судьбы счастье, — начал схлопываться, сворачиваться сам в себя. Меня резко дёрнуло, словно невидимый крюк зацепился за самую мою душу и с силой потянул назад, прочь из этого хрупкого безвременья.
— Мирра! — только и успел выкрикнуть я, сжимая её руку так крепко, словно боялся, что в следующий миг нас разорвёт и унесёт в разные стороны, в разные миры, в разные эпохи.
Её испуганные глаза расширились, и я увидел в них то же понимание — она тоже почувствовала эту неумолимую, чужую тягу.
— Что происходит?! — крикнула она, и в её голосе зазвенел ужас, который я уже видел однажды — давно, в другой жизни.
— Время, — выдохнул я, едва справляясь с собственным голосом. — Наше время истекло.
Вихрь образов закружился вокруг нас, ускоряясь с каждым ударом сердца. Живой, дышащий город драконов с его высокими шпилями, лица моих давно умерших родителей, тёмные, сырые казематы Ордена, сотни полей сражений, на которых я оставлял частицы себя. Вся та история, которую мы прожили за одно растянутое мгновение, сворачивалась, как старый пергамент, скручивалась, чернела по краям и сгорала в безжалостном пламени настоящего.
И с оглушительным треском, похожим на звук лопнувшей струны самой вселенной, свет исчез.