Страница 97 из 249
Мне трудно даже представить себе такую заботу. Я выжила вопреки своим родителям, а не благодаря им. Корни неповиновения глубоко вросли в мои кости. Я не хочу быть такой, но я не знаю ничего другого.
— Нет. Я совсем не скучаю по дому. Почему ты спрашиваешь?
— Кажется, ты пользуешься каждой возможностью, чтобы уколоть нас тем, насколько здесь всё дикое.
Наконец я поднимаю на него взгляд.
— Здесь и правда всё дикое.
Он ждёт, что я скажу что-нибудь ещё, но я могу заморозить его холодом молчания, пока он не уйдёт.
Я сглатываю и указываю на светящийся бассейн воды.
— Спасибо, что привёл меня сюда.
Это должно было стать намёком на прощание, но он остаётся. Тишина растягивается.
Я жду, что он уйдёт, поймёт, что есть граница, которую я не переступлю — даже ради своего долга. Раскрыть этот секрет сейчас может поставить под угрозу всё наше соглашение.
Но вместо того чтобы отступить, он расстёгивает воротник, а затем манжеты, и в его глазах вспыхивает намёк на вызов.
— Что ты делаешь? — хрипло спрашиваю я.
— Я собираюсь купаться вместе со своей невестой в колодце моей семьи. Представь, что её внезапно одолеет боль, и она соскользнёт под воду. Как бы я потом жил с этим, если бы не был рядом, чтобы помочь?
Моя кожа разгорается жаром, когда я сверлю его взглядом.
— А если она не желает купаться с тобой?
Он небрежно машет рукой в сторону лестницы за своей спиной.
— Тогда она может уйти.
Я могла бы. Было бы легко развернуться и оставить его здесь, но я хочу узнать, что делает этот колодец, и боюсь, что если не войду сейчас, то навсегда потеряю решимость. Кто знает, представится ли мне ещё одна возможность с таким лёгким доступом к нему?
Я смотрю на мерцающую воду. Я боюсь даже надеяться на исцеление. Меня удивляет, что во мне вообще ещё осталось хоть какое-то подобие надежды, что я найду лекарство от этой странной боли, которая меня мучает. Приступы так долго были изнуряющими, и попытки скрывать это от моих новых родственников, чтобы они не сочли меня ущербной, стали настоящим испытанием. Сейчас я слишком сломлена тупой болью, пульсирующей в висках, чтобы притворяться.
Генри сбрасывает рубашку, обнажая широкую, мускулистую грудь и живот. Но не его телосложение заставляет меня ахнуть. Его кожа, словно гобелен из жестоких шрамов — особенно выделяются рваные следы когтей, пересекающие его грудь, блестящие и на несколько оттенков светлее его кожи, и бугристый белый шрам, будто кинжал был вдвинут между его левыми рёбрами.
Годы притворного безразличия сейчас совершенно бесполезны. Я слишком ошеломлена, чтобы не смотреть. Мне следовало бы отвернуться. Я бы не хотела, чтобы кто-то так разглядывал мои шрамы, но чем дольше я смотрю, тем яснее вижу насилие его прошлого, вырезанное на его коже.
Когда он поворачивается, чтобы повесить рубашку на крючок в стене пещеры, свет выхватывает короткий аккуратный шрам над яремной веной и то, что похоже на два прокола на его спине, словно от стрел.
Подготовка охотников, которые выходят за стены крепости, сурова и изнурительна, но Генри выглядит так, будто пережил куда больше, чем мои ядовитые губы.
Есть и другие, более бледные шрамы на его предплечьях и плечах: следы долгих лет тренировок, такие же, какие часто можно увидеть у городских стражников в Лунами́де.
Генри цокает языком, расстёгивая брюки.
— Я знаю, что я красив, Харлоу, но если ты не перестанешь пялиться, я покраснею.
Наконец я отрываю взгляд и занимаюсь пуговицами на спине своего платья. Я соскальзываю бретелями с плеч, позволяя шёлку упасть на пол алой лужицей на тёмном камне.
Генри замирает, когда его брюки уже спущены на бёдра. Он наблюдает, как я наклоняюсь, чтобы расстегнуть подвязки. Он тяжело сглатывает, его взгляд прикован к полоске кожи над моими чулками, и я знаю — он вспоминает, как целовал меня там, так же как я помню острый укус его зубов, следовавший за каждым поцелуем. Я стягиваю чулок с правой ноги медленнее, чем нужно, наслаждаясь этой властью над ним. То же самое я делаю со вторым чулком, прежде чем выпрямиться и расстегнуть корсет, позволяя ему соскользнуть по моим рукам.
Наконец он встречает мой взгляд и ухмыляется, стягивая брюки, пока я выскальзываю из своего кружевного белья. Я стою перед своим будущим мужем обнажённой, стараясь не позволять своему взгляду опускаться ниже его груди, даже чувствуя его откровенно хищный, изучающий взгляд.
Он издаёт низкий звук, похожий на гул, затем входит в бассейн. Возможно, той ночью он был готов трахнуть кого-то другого, но сейчас ясно, всё его внимание принадлежит мне.
На несколько футов ниже есть уступ, на который он опирается, медленно опускаясь в парящий бассейн.
Глядя вниз на воду, я пытаюсь собрать в себе смелость сделать шаг. А что, если она причинит мне боль? Что, если эти воды такие же, как дома, и они лишь уносят меня течением к безумию?
Чем дольше я стою здесь, тем больше вопросов возникает в его голове.
Я заставляю себя подойти к воде, молча молясь любому из Божеств, кто услышит, чтобы этот колодец оказался тем, что исцелит меня, а не сведёт с ума. Молясь, чтобы эта тайная святая вода, которая, кажется, ещё ближе к источнику, не стала тем, что раз и навсегда докажет, насколько сломано моё тело.
Я замираю, занеся ногу над водой. Я ненавижу себя за эту одну секунду слабости. Я не могу позволить себе быть слабой здесь.
Глубоко вдохнув, я опускаюсь на уступ. Горячая вода кажется невероятной на моих ноющих икрах. Всё моё тело так долго было сжато от боли. Возможно, по крайней мере, тепло поможет ослабить напряжение.
Генри берёт меня за руку и помогает спуститься ниже.
Вода поднимается чуть ниже моей груди, и я опускаюсь ещё глубже, задерживая дыхание, сама не знаю почему. Не то чтобы дома облегчение наступало мгновенно. Обычно требуется по меньшей мере пятнадцать минут, чтобы отмокнуть. Как правило, я остаюсь дольше.
Вопросы отскакивают от стенок моего сознания. Что, если близость к источнику означает, что безумие наступит быстрее? Что, если это усилит боль? Что, если Генри это заметит?
Я провожу руками по поверхности воды, словно могу стряхнуть с себя эти непрошеные мысли. Генри наблюдает за мной с другой стороны бассейна. Нас разделяет десять футов бирюзовой воды, но он всё равно кажется слишком близким. Его аура растянута широко, пульсирует медленно и ровно. Здесь он спокоен и чувствует себя уверенно.
— Как часто ты купаешься здесь? — спрашиваю я.