Ядовитая дочь

Колодцы хранят священную воду, так что логично, что она обжигает порождение вроде Истощённых, но меня поражает, что мы никогда не использовали её для защиты города. Мы всегда думали лишь о её целительных свойствах. Мне бы и в голову не пришло применять её как оружие, но теперь мне не терпится вернуться и рассказать об этом. Это может стать решением для защиты городских стен.

— Я не знала, пока не увидела, как ты её используешь, — шепчу я.

Во взгляде Генри появляется осуждение.

— В Лунами́де колодец — лишь часть священных церемоний.

Он машет рукой в сторону стены.

— Мы окунаем все выкованные здесь клинки в воду из колодца, чтобы они были готовы к любой атаке.

— Как у вас вообще есть доступ к воде из колодца?

— Тебя это особенно интересует, — замечает он, продолжая идти по центральному проходу.

Я ускоряю шаг, чтобы поравняться с ним.

— Интересно, с чего бы?

— А я-то думал, что не стану отвечать.

Он ухмыляется.

— Разве что ты захочешь обменяться секретами. Я скажу тебе, откуда беру воду, если ты расскажешь, почему убиваешь мужчин.

Я вздыхаю. Я и не ожидала, что будет легко, но хотелось бы, чтобы он хотя бы не получал такого удовольствия, подначивая меня.

У них, должно быть, есть поставщик в Лунами́де. Нужно рассказать об этом Келлану — возможно, то, что они берут воду без разрешения, портит поток в колодце. Но прежде чем говорить, мне нужно понять, для чего именно они её используют. Келлан иногда слишком быстро решает, что знает, как лучше, а если вода из колодца действительно даёт преимущество против Истощённых, это стоит знать. Ещё интереснее то, что он предложил обменяться информацией, — значит, Генри знает, каким образом они её получают.

Он мягко направляет меня обратно к выходу.

— Может, показать тебе немного искусства? Мы здесь не только грубая сила. Обещаю.

Генри шепчет магические слова к табличке у каменной двери, и она сдвигается в сторону. Мы выходим из здания. Вместо того чтобы повернуть обратно тем путём, которым пришли, Генри ведёт меня в противоположном направлении.

Чем дальше мы спускаемся по тропе, тем более дикой и прекрасной становится местность. Тропа сужается, и мне приходится прижиматься к боку Генри, чтобы не запутаться в рваных лозах и корнях разросшегося леса. Я щурюсь, всматриваясь в заросли. Это слишком дико, чтобы быть садом. Похоже, лес отвоевал эту часть крепости.

— Это живописный путь, — говорит Генри, заметив мой взгляд. — Может, он и не выглядит впечатляюще, но именно здесь произошла самая крупная часть битвы за крепость.

Я слышу в его голосе почтительность и вспоминаю, что он говорил о смерти своей сестры. Мне невольно приходит в голову, что это случилось именно здесь.

— Почему здесь? — спрашиваю я. Пролом в стене должен быть в милях отсюда. Я бы подумала, что бой развернулся у самой бреши.

Генри медлит, когда тропа выходит на открытое место. Вид перехватывает дыхание. Перед нами руины того, что когда-то было отдельным зданием. Лёгкий холод пробегает по коже, словно я шагнула сквозь призрак прошлого.

Мох заполняет следы когтей, исцарапавшие крошащийся камень, а плющ душит железные ворота, висящие на одной петле.

— Пути отхода, — говорит Генри. — У нас они есть, как и у вас в городе. На случай, если Истощённые прорвутся внутрь.

Я киваю. В городе у нас тоже есть стратегические планы по воротам и кварталам, позволяющие при необходимости защищать меньшую территорию.

— Последний рубеж — здесь, у особняка. Во время нападения людей согнали сюда, на возвышенность. И именно здесь большинство из них пало.

Здесь погибла его сестра.

— Мне жаль.

Он резко переводит взгляд на меня, словно думает, что я насмехаюсь, но я говорю искренне. Даже если он считает, что моя семья причастна к этому, даже если она и правда причастна, я не могу представить, что значит потерять сестру. Тем более когда вас было всего двое.

— Спасибо, — наконец произносит он. Проводит рукой по лицу. — В любом случае, я привёл тебя сюда не для того, чтобы вновь переживать нашу печальную историю. Я хотел сказать, что во время своих прогулок тебе не стоит заходить дальше этого места, в лес крепости.

Я смотрю за обвалившиеся стены, в сторону леса.

— Почему? Что там?

— Охотничьи угодья.

Я бросаю на него взгляд.

— Для дичи?

Лукавая улыбка медленно расползается по его лицу.

— Нет, прелесть. Другая охота. Для пиршеств Кеннимиры — как сегодня вечером.

Мои щёки вспыхивают жаром. Я вспоминаю истории о диких ритуалах в честь Божества Наслаждения, которые мы с Айдией подслушивали, тайком выбираясь в таверны.

Я обнимаю себя за плечи, словно мне холодно, надеясь скрыть смущение.

Он прочищает горло.

— Пойдём, заведу тебя внутрь.

Мы петляем по тропам, пока наконец в поле зрения снова не появляется дом Хейвенвудов.

Генри проводит нас через другую дверь, и мы оказываемся в длинном, тихом коридоре. Мы поворачиваем в его конце, и мои глаза привыкают к полумраку комнаты. Тени пляшут по трём статуям под вуалями. Белый мрамор резко выделяется на фоне чёрных стен, из-за чего фигуры кажутся призрачными. Даже сквозь покрывала видна изысканная тонкость резьбы.

— Красиво, — шепчу я.

— Трио Кеннимир и Стелларий. Их создал мой прапрадед. Это дело всей его жизни.

Лёгкий сквозняк колышет алую вуаль на ближайшей статуе Кеннимиры. Я делаю шаг вперёд, ожидая, что Генри меня остановит. Но он молчит, и я подхожу так близко, что носки моих сапог почти касаются постамента. Она в натуральную величину, чуть выше меня, и её лицо высечено с полуопущенными веками и едва заметной улыбкой.

— Зачем вуали? — спрашиваю я.

— Сегодня пир.

— Можно мне пойти?

Вопрос рождается из детского любопытства запертой девочки, а не из продуманной стратегии взрослой женщины, приехавшей сюда шпионить и добывать сведения.

Между вдохом и выдохом Генри оказывается у меня за спиной. Я даже не слышала, как он двинулся, но теперь его крепкая грудь прижата к моей спине, а дыхание касается раковины моего уха.

— Не уверен, что это уместно для женщины с твоими тонкими чувствами.

— Вдруг я почерпну идеи для нашей брачной ночи, — отвечаю я.

Я не знаю, какой реакции ожидала, но точно не укуса в шею. Я вздрагиваю и отталкиваю его, а он лишь ухмыляется.