Страница 72 из 249
— Ты увидишь, что здесь почитание Божества Завершений не считается табу. Он один из наших покровителей, и по его милости мы восстали из пепла разрушенной крепости, — говорит он.
— Дело не в этом. Просто… — я колеблюсь. Я ему не доверяю, но это возможность выбить его из равновесия и проверить, связан ли он с повстанцами. — Просто повстанцы в Лунами́де выбрали своим покровителем Ашера.
Он хмурится.
— Любопытно.
Я жду продолжения, но он лишь поправляет воротник и кивает на моё плечо.
— Как твои раны?
— Как новые.
Я не понимаю, зачем он притворяется, будто ему есть дело.
Он скрещивает руки.
— Если ты так говоришь. С чего начнём? С города? С оружейной? С сада? С художественной галереи?
Я бросаю взгляд через плечо, вниз по коридору.
— У вас есть художественная галерея?
Генри фыркает.
— Разумеется. Любой культуре нужно искусство. Творчество жизненно важно.
Он едва ли похож на человека с тонкой душой, но на его лице нет ни тени шутки. Он проводит рукой по волосам, и они безупречно ложатся на место. Генри до неприличия совершенен — и это раздражает.
Он подставляет локоть.
— Так куда?
— В оружейную.
Он издаёт звук между смехом и вздохом.
— Почему я не удивлён? Надеюсь, ты не собираешься устроить резню в моём доме.
Я продеваю руку в его локоть, и он ведёт меня к двери в конце коридора.
— Откуда столько мыслей об убийстве? — спрашивает он, распахивая дверь.
— У каждого должно быть хобби.
Он вздыхает.
— Ты правда не собираешься мне рассказать?
— Правда не собираюсь. Можешь воспринимать это как знак прекратить расспросы.
Мы выходим в яркое серое утро. Я щурюсь, пока глаза привыкают к свету. Он ведёт меня через внутренний двор особняка. Он совсем не похож на аккуратные дворики и вымощенные площадки дома. Если дом Карренвеллов — это резкий, чистый камень и аккуратные клумбы с цветами, то дом Хейвенвудов — это мшистый камень и дикий плющ, вьющийся по стенам. Глубокие, кроваво-красные цветы растут пучками в трещинах стен и пробиваются сквозь щели между булыжниками, а железные ворота оплетены колючей, тёмно-фиолетовой лозой, всё ещё цветущей, несмотря на смену сезона и холодный горный воздух.
И всё же это не выглядит запущенным. Это выглядит сурово-красиво, словно всё здесь — памятник тому, что способно выжить в жестокой среде. Пожалуй, я впишусь.
Мы проходим через ворота и поворачиваем направо, спускаясь по широкой каменной дорожке. Дом Хейвенвудов возвышается на шестом и самом верхнем уровне крепости, а ниже каскадом расходятся ещё пять уровней. Я смотрю на оживлённую суету города внизу, пока мы идём. Несколько мужчин в форме стражи проходят мимо нас по извилистой тропе. У большинства сигилы заметно вышиты на груди, но есть и те, кто выбрал более сдержанный вариант, как у Генри.
— Что нужно, чтобы стать стражем? — спрашиваю я.
— Что, собираешься попробовать пройти испытание?
Я с шумом выдыхаю.
— Дай мне передышку, Генри. Не каждый вопрос — это оружие. Я в чужом месте, с культурой, которую не понимаю. Я пытаюсь привыкнуть к новой жизни.
Он морщится.
— Прости. Ты права. Чтобы пройти испытание, нужно прожить неделю в одиночку за стеной.
— Неделю! — я останавливаюсь, высвобождая руку. — В Лесу Истощённых?
Он кивает, когда мы огибаем угол внешней стены дома Хейвенвудов и сворачиваем в лабиринт узких, извилистых проходов между высокими зданиями.
Я не понимаю, пытается ли он запутать меня, чтобы я перестала задавать вопросы, или это и правда путь к оружейной.
— Значит, все те мужчины… — я бросаю взгляд назад, вниз по тропе, на далёкие фигуры патрулирующих стражей. — Все они пережили неделю там…
Оранжевая аура вспыхивает на периферии моего зрения. Я резко оборачиваюсь, вскидывая руку, как раз вовремя, чтобы перехватить запястье мужчины и остановить кинжал в нескольких дюймах от моей груди. Молниеносная боль пронзает только что исцелённое, но всё ещё чувствительное плечо. Глаза мужчины расширяются, когда я другой рукой выбиваю его клинок в сторону.
Его магия врезается в меня — магия внушения от Божества Зла. Я не жду, чтобы понять, как именно он пытается воздействовать на меня. Я ныряю под его руку и выворачиваю её назад. Жгучая боль простреливает левое запястье, и хотя я видела, как Генри его залечил, ноющая память травмы всё ещё жива.
Но боль — лишь точка опоры. Через неё можно прорваться.
Мужчина сжимает пальцы вокруг рукояти крепче, и я усиливаю давление на сустав. Страх растекается по моей крови, как лихорадка. Он не отпустит клинок. Я погибну. Я слишком слаба, чтобы удержать его.
Внушение так сильно, что во рту появляется вкус желчи.
Мои руки дрожат, всё тело трясётся под тяжестью его магии. Я держусь, давлю так сильно, что кость под моими пальцами скрипит.
И вдруг его резко дёргают назад — так внезапно, что я едва не падаю. Генри прижимает его к стене, сжимая горло.
— Серьёзно, Сет? — его голос — низкое рычание. — Нападаешь на мою жену?
— Она ещё не твоя жена, — выдавливает Сет. — Она одна из них.
— Теперь она одна из нас. И она безобидна.
Я ощетиниваюсь. Я покажу ему «безобидна», когда задушу во сне.
— Тогда почему она обучена? — хрипит Сет.
— Потому что, когда ты наверху, каждый хочет замахнуться, чтобы доказать, что может, — говорю я.
Оба мужчины резко поворачивают головы ко мне, будто забыли, что я здесь.
— В Лунами́де я пробыла меньше суток, и кто-то попытался меня убить. Справедливо, если я получу полный опыт, — добавляю я.
Генри ухмыляется мне и, не глядя, перерезает Сету горло. Я могу лишь представить, что выражение моего лица не менее потрясённое, чем у Сета.
Я часто моргаю, пытаясь понять, не привиделось ли мне это, но Сет сползает по стене, кровь хлещет из раны на его шее. Генри втягивает воздух, морщит нос и позволяет Сету рухнуть на землю, игнорируя хриплое предсмертное бульканье.
Мои колени дрожат так сильно, что я едва стою, но если есть одно чувство, к которому я привыкла, — это страх. Я ощущала его ледяную хватку каждый день с тех пор, как в шесть лет проявилась моя магия и я поняла, что значит по-настоящему бояться.
Генри хмурится, глядя на кровь на своей руке, наклоняется и вытирает её о край пальто Сета. Он идёт ко мне, и я делаю шаг назад.
— Всё в порядке, — мягко говорит он. — Это всего лишь магия страха.
— Да, это совершенно очевидно.
— Она на тебя не подействовала.