Ядовитая дочь

Она поднимает вешалку с тёмным кружевным бельём.

— Можешь обойтись без нижнего белья, если предпочитаешь, — говорю я. — Твоя комната по другую сторону гардеробной, так что я буду рядом, если понадоблюсь.

Она прожигает меня взглядом, возвращает вешалку на перекладину и возвращается в ванную.

— Прекрасно. Вон.

Она стягивает плащ и бросает его в меня.

Рана на её плече хуже, чем я думал. Свитер и рубашка под ним изодраны. Она прижимает ладонь к плечу, и та отнимается в крови. Запах ударяет мне в нос, и я подавляю желание сорвать с неё все слои и увидеть, насколько всё серьёзно. Только тогда я замечаю, что её рука всё ещё дрожит.

Мне не должно быть дела до того, ранена ли она. Мне и нет дела — кроме того, что её рана бросает тень на меня, и меня раздражает, что она не позволяет мне это исправить.

— Должно быть, у тебя всё болит. Я могу помочь…

— Убирайся из проклятой Божествами ванной, Генри. Я справлюсь без твоего нависания.

Я отступаю, закрываю за собой дверь и спешу принять ванну в другом месте.

Должно быть, ей не так уж больно, потому что Харлоу принимает неприлично долгую ванну. Когда она наконец открывает дверь ванной и впускает меня, я уже успел искупаться и переодеться.

В моём монохромном зрении её кожа кажется светло-серой. Щёки разрумянились, кожа влажная, мокрые волосы капают на халат.

Она садится на край ванны, и я опускаюсь перед ней на колено.

Я поднимаю руку, чтобы исцелить её, и она вздрагивает.

Мы оба замираем. Такая реакция — реакция женщины, готовящейся к удару. Её глаза расширяются, будто она показала мне нечто, чего не собиралась показывать.

Это слишком явная оговорка. Я не могу решить, игра ли это или же она так вымотана дорогой, что именно сейчас её маска впервые соскользнула.

— Я никогда не подниму на тебя руку, — шепчу я. — Разве что ты сама этого пожелаешь.

Она поджимает губы.

— Обязательно сообщу, если почувствую настоятельную потребность в пощёчине.

Я невольно смеюсь. Слава Божествам. Она всё ещё достаточно в себе, чтобы язвить.

— Покажи плечо.

Она позволяет халату соскользнуть, открывая гладкую, бледную кожу, пересечённую пятью рваными полосами, тянущимися от плеча к ключице.

— Больно?

Она отводит влажные волосы здоровой рукой.

— Немного ноет.

Я осторожно кладу ладонь на рану, и её боль обрушивается на меня — яркая, ослепляющая. Харлоу лжёт. Ей мучительно больно. Теперь я задаюсь вопросом, дрожала ли она тогда от шока — или просто страдала сильнее, чем я понял.

Я направляю магию в рану, не отрывая взгляда от кожи, которая срастается на глазах.

Её глаза прожигают меня.

— Твоя аура вспыхивает, когда ты работаешь.

Я согласно мычу.

— Она вспыхивает и тогда, когда ты чувствуешь собственничество.

Её наблюдательность раздражает. Мне не нравится, что преимущество сейчас у неё.

— Я не чувствую собственничества. Я чувствую ответственность. — Ей лгать легче, чем самому себе. — Я же сказал: мужчины здесь должны понимать, что ты моя, и я не боюсь это показывать.

— Они не видят магию.

— Но они её ощущают.

— Как? — спрашивает она.

— Покалывание. Это трудно объяснить.

Она каменеет.

— Зуд будет сильнее, потому что рана была серьёзнее.

Она кивает, крепко зажмурившись.

Раны заживают безупречно. Я не убираю ладонь, пока она наконец не открывает глаза.

— Ещё несколько дней будет чувствительность, так что придётся поберечься. Теперь дай посмотреть запястье.

Не дожидаясь её возражений, я беру её руку. Она морщится. Её бледная кожа покрыта пятнами синяков — для меня это оттенки серого, но для неё, вероятно, фиолетовые. Мои пальцы нащупывают выпирание в кости, и ослепляюще-белая боль пронзает моё сознание.

Я сжимаю зубы.

— Оно сломано.

— Я могла бы…

Я вправляю кость, и она хрипло выдыхает, из её рта срывается гортанная цепочка проклятий.

— Придурок.

Я беру её за подбородок и заставляю встретиться со мной взглядом.

— Не скрывай от меня раны.

Я почти говорю ей, что она и не сможет, но не хочу в приступе раздражения раскрывать что-либо о своей магии, особенно когда у неё уже есть преимущество — видеть ауры.

Я кладу ладонь на перелом и направляю исцеление сквозь кожу, глубже — через повреждённые ткани к сломанной кости. Кости лечить труднее, медленнее, но через несколько минут перелом срастается, и я перехожу к снятию воспаления вокруг травмы.

Я вздрагиваю, когда она прислоняется лбом к моему плечу.

— У меня никогда не чесались кости изнутри. Кровоточащие леса, это неприятно, — бормочет она.

Желание извиниться поднимается во мне, но я подавляю его.

Я напоминаю себе, что ничего ей не должен. Она — средство к цели. В тот миг, когда я это забуду, всё будет кончено.