Ядовитая дочь

Я подсаживаю её на Найтсонга. Истощённый вырывается из кустов рядом с нами, и я рассекаю ему грудь мечом. Он шипит, когда я вскакиваю в седло позади Харлоу и пускаю Найтсонга в галоп.

Мой конь — вернее, конь моей покойной сестры — к этому привычен, прекрасно выучен, направляем и защищён магией. Он защищён от Истощённых, но важнее всего — он столь же спокоен, сколь и упрям.

Чем дальше мы продвигаемся, тем больше рассеивается туман. Моё сердцебиение начинает выравниваться, и именно в этот момент я замечаю, как сильно дрожит Харлоу. Я притягиваю её ближе, стараясь плотнее запахнуть на ней плащ. Обе её дрожащие руки хватают меня за запястье, но она не отталкивает мою руку. Она цепляется за меня.

В тот момент она была поразительно спокойна, но я знаю эту реакцию — отложенную бурю адреналина, приходящую после того, как тело понимает, что оно в безопасности. Это рождается из насилия и травмы. Я видел это достаточно раз у тех, кто пережил нападение десять лет назад. Я видел это достаточно раз в самом себе.

— Это просто шок. Пройдёт через несколько минут, — говорю я.

Она кивает один раз, её тело едва заметно расслабляется, прижимаясь ко мне. Когда я провожу большим пальцем по тыльной стороне её ладони, она снова каменеет.

— Мне не нужна нянька. Это просто неистраченный адреналин, — огрызается она, бросая на меня хмурый взгляд через плечо.

Я ненавижу, что меня забавляет её колкость. Это должно было бы отталкивать, но либо у меня настоящий инстинкт самоубийцы, либо я настолько извращён, что меня радует мысль: её сломить будет непросто. И от этого победа станет лишь слаще. Если бы она была увядающим цветком, мне было бы неловко — словно я пользуюсь кем-то, кто действительно ни в чём не виноват. Но знание того, что под личиной лисицы скрывается гадюка, освобождает меня от этого сомнения.

Она снова ёрзает, пытаясь увеличить расстояние между нами, и я бы рассмеялся её упрямству, если бы каждое движение не прижимало её идеальную задницу к моему члену. Да избавят меня Божествá. Сколько бы я ни напоминал себе, что она — яд, моему телу на это плевать. Она сведёт меня с ума задолго до того, как мы доберёмся до крепости.

Я знаю, что это лишь отголосок схватки, пьянящее ощущение выживания после близости смерти, — заставляющее меня жадно цепляться за жизнь. Я знаю этот порыв — пить, трахаться, кутить, жить так, будто завтра умрёшь. Это не имеет к ней отношения. Это во мне — в моей природе и в магии, гудящей в моём теле.

Лес начинает редеть, и я придерживаю Найтсонга там, где тропа становится шире и светлее. Мы выезжаем из-за поворота, и я облегчённо выдыхаю, заметив впереди на тропе родителей, двух стражников, а также Картера и Брайса. Я знал, что с ними всё будет в порядке, но всё равно рад видеть их целыми.

Я останавливаю Найтсонга рядом с ними. Отец окидывает нас взглядом, втягивает воздух.

— Она ранена.

В его тоне звучит неодобрение.

— Вообще-то со мной всё в порядке. Просто не терпится слезть с этой лошади, — говорит Харлоу.

Брови моей матери взлетают вверх, и она поджимает губы так, как делает, когда старается не улыбнуться. Это возвращает меня в более простые времена, когда Холли вытворяла что-нибудь безрассудное, а мать пыталась её отругать, но не могла удержаться от смеха.

Где-то позади по тропе гремят копыта. Харлоу оборачивается и наклоняется, заглядывая мне за плечо, когда её телохранитель и остальные наши люди появляются из леса.

Несмотря на возраст, Гейвен выглядит невозмутимым после боя. Его одежда забрызгана тёмной кровью, но лицо остаётся бесстрастным.

— Он ещё поживёт, чтобы красться по углам, — поддразнивает Харлоу, но я вижу, что она рада его видеть.

— Вперёд, — говорит мой отец.

Мы продолжаем путь по тропе уже медленнее, и прежний ужас Харлоу словно забывается. Она оглядывается по сторонам, вглядывается в лес по обе стороны дороги, впитывая каждый клочок пейзажа так, будто он исчезнет в ту же секунду, как она отвернётся. Полагаю, для человека, всю жизнь прожившего за высокими городскими стенами, естественно хотеть вобрать это в себя.

Последние несколько миль до холма, на котором стоит Маунтин Хейвен, проходят тихо и без происшествий.

— Что будет, когда мы прибудем? — спрашивает она, когда мы выезжаем из леса и начинаем подъём по крутой горной тропе.

— Если ты имеешь в виду торжественную встречу, я бы на неё не рассчитывал. Я отведу тебя умыться, у тебя будет время отдохнуть и поужинать в своих покоях. Формально тебя представят завтра за ужином.

Она бросает взгляд вниз, в сторону обрыва, когда Найтсонг выходит на очередной серпантин.

— Лучше не смотреть вниз, — говорю я.

Она встречает мой взгляд через плечо.

— Думаю, лучше как раз смотреть.

Меня поражает её упрямство даже так далеко от дома — то, как она не вздрогнула, когда я разрезал ей ладонь и заставил кровь пролиться на лесную землю. Эта женщина, выросшая в безопасности, кажется удивительно неустрашимой перед лицом опасности.

Когда мы огибаем поворот тропы, перед нами наконец возникает высокая каменная стена Маунтин Хейвен, и Харлоу резко втягивает воздух. Я помню как закат окрашивает светлый камень в ослепительно-оранжевый цвет. Она смотрит, заворожённая, на уродливый шрам — участок более яркого белого камня, заложенный десять лет назад, когда Истощённые пришли и раскололи наш мир.

— Вот так выглядит выживание, — говорю я.

Каждый раз, видя это снаружи, я ощущаю тот же холод, ползущий вверх по позвоночнику. Страх в такие моменты свеж так же, как в ту ночь. Я здесь, цел и невредим, но глядя на дом со стороны, странно утешительно видеть памятник всему, что мы потеряли тогда.

— Они прорвались, — едва слышно шепчет она.

— Да.

— Но как? Я думала, они просто проломили ворота.

Она поворачивается ко мне, и в её лице смешиваются ужас и любопытство.

Она либо величайшая актриса на свете, либо действительно ничего не знает.

Мы достигаем вершины последнего подъёма, и массивные металлические ворота со скрипом распахиваются, когда мои родители подъезжают к ним.

Харлоу выпрямляется, её взгляд быстро скользит по входу.

— Ищешь лёгкий путь к бегству, милая? — поддразниваю я.

— Просто пленница оценивает свою камеру, мой дикий волк, — отвечает она слишком сладким голосом.

Как только Найтсонг проходит под сводом ворот, я чувствую на нас тяжесть взглядов. Харлоу смотрит прямо перед собой, будто тоже это ощущает.