Ядовитая дочь

— Я знаю, ты смотришь туда и видишь свободу. Думаешь, сейчас день, и ничто не может до тебя добраться. Но в миле отсюда в лесу кроны смыкаются так плотно, что нам придётся мчаться во весь опор. Тебе может не понравиться это слышать, но я не поставлю твоё самолюбие выше твоей безопасности.

Я выпускаю тяжёлый, примирительный выдох.

Он шлёпает меня по ягодице.

— А теперь забирайся на чёртову лошадь, как хорошая маленькая жена.

Мне хочется ударить его в ответ, но его выходка уже привлекла внимание всех вокруг, и предупреждение Келлана ещё свежо у меня в памяти.

Брайс подмигивает мне со своего седла. Картер ухмыляется рядом с ним на огромном чёрном мерине.

Генри подсаживает меня на своего мерина и забирается в седло позади.

Кожаные штаны скрипят подо мной, когда я пытаюсь отстраниться от него, но он обхватывает меня за талию и притягивает к себе.

— Поездка будет легче, если ты просто расслабишься, — говорит он, его дыхание скользит по моему уху. — К тому же в прошлый раз, когда ты была прижата ко мне, тебе, кажется, это вполне понравилось.

— Придурок, — бурчу я.

Он усмехается и поднимает руку, подавая знак стражу у ворот.

Механизмы скрежещут, и тяжёлые металлические створки медленно распахиваются наружу. В ту же секунду, как они открываются, Картер и Брайс ведут отряд в дикую глушь.

Большую часть своей жизни я видела Лес Истощённых из окон, в туманных отблесках с вершины стены или сквозь щели ворот, ведущих во внешний мир. Теперь я собираюсь войти в него.

Мгновение, когда я переступаю порог в остальной мир, ощущается как первый в жизни полный вдох. Запах мха и влажной, перегнившей листвы, смешанный со свежестью сосен, складывается в приветственный аромат.

Я не понимаю, что со мной происходит. Я хватаю воздух рваными вдохами. Грудь разжимается — будто впервые за всю мою жизнь, — и глаза обжигают слёзы.

Я не ожидала такой телесной реакции. Я сжимаю веки, молясь Божествам, чтобы Генри ничего не заметил.

— Полегче, милая. Ты скоро вернёшься, — бормочет он так тихо, чтобы никто больше не услышал.

Я пытаюсь взять себя в руки, но плотина уже прорвана, и унизительные слёзы катятся по моему лицу. Я делаю ещё один глубокий вдох, и кажется, будто воздух разом выносит из моего тела всё, что в нём было заперто.

— Я не расстроена, — выдавливаю я.

— Можно было бы подумать иначе, — говорит он, придерживая лошадь и протягивая мне носовой платок.

— Я не расстроена из-за отъезда, — говорю я.

Я не знаю, как назвать то, что чувствую. Это похоже на облегчение. На то, будто я наконец вырвалась из-под контроля своей семьи, даже если всё ещё исполняю их волю.

— Теперь можем ехать быстрее. Со мной всё в порядке, — шепчу я, помня о людях рядом с нами и об Истощённых, которые могут скрываться где-то в лесных низинах.

Я не собираюсь рассказывать Генри, насколько зажатой я себя чувствовала и что эта миссия — самая большая свобода, которую мне когда-либо позволяли. Я прожила целую жизнь под тяжестью ожиданий своей семьи — и страхом их не оправдать — и впервые у них не будет простого способа следить за мной в течение нескольких недель.

— Немного ускоримся, а потом сбавим ход, когда отъедем подальше от ворот, — тихо говорит Генри. — Прости, что ты расстроена.

— Я не расстроена. Думаю, я даже почувствовала облегчение.

Признание срывается само.

Тело Генри на мгновение напрягается позади меня; лошадь чуть сбавляет ход, будто чувствуя его удивление, но затем он расслабляется, и мы снова ускоряемся.

Мне бы хотелось ехать медленнее. Деревья проносятся мимо, и я не успеваю насмотреться. Сейчас, на пороге зимы, нет цветов, но я уверена, что летом здесь должно быть невероятно красиво — зелено, пышно, полно красок, которых я никогда прежде не видела.

— Обычно их больше собирается у городских ворот.

Голос Генри едва слышен сквозь ветер и грохот копыт.

— К середине утра мы замедлимся.

Когда он сказал, что кроны смыкаются так плотно, что Истощённые прячутся в тенях, я решила, что это просто способ склонить меня к покорности. Но наша скорость и настороженные взгляды спутников говорят об обратном.

Утро сливается в размытое пятно зелени и бурых стволов, в полосы белёсого тумана, особенно густого в низинах леса. Мы останавливаемся лишь однажды — дать лошадям короткий отдых у ручья чуть в стороне от главной тропы, — и не задерживаемся надолго.

Генри молчалив, задумчив. Впрочем, я и не жду, что ему есть что мне сказать. Я знаю, кем я для него являюсь, потому что он для меня — тем же самым: бременем, которое я несу по долгу.

Я едва успеваю закончить лёгкий обед, как Генри снова подсаживает меня на свою лошадь, и мы трогаемся дальше. Я знала, что день будет долгим — нам нужно добраться до крепости к сумеркам, — но бёдра уже ноют от продолжительной езды.

Пока мы скачем, я думаю о том, как им удалось так долго держать восстановленный форт в тайне. Возможно, у них был мастер иллюзий, способный наложить чары и скрывать всё это время целую крепость, но это потребовало бы по-настоящему сильного благословения и редкого умения.

Я гадаю, избегали ли немногие торговцы, приезжавшие в город в последние годы, того места — или знали, что там всё ещё кипит жизнь, и хранили тайну. Чем больше я узнаю, тем меньше уверена в том, кому можно доверять — особенно после того, с каким рвением Генри расспрашивал о Рочелли.

Наш отряд продолжает путь через лес. Брайс и Картер ведут впереди, за ними — четверо стражников. Родители Генри едут перед нами, а Гейвен и ещё трое стражников следуют позади. Остальные переговариваются вполголоса, уже менее напряжённо, чем в начале пути.

— Лучше? — спрашивает Генри.

Я ощетиниваюсь.

— Не понимаю, о чём ты.

Он склоняется так, что его губы почти касаются моего уха.

— Я о том, что ты плакала раньше.

Я сжимаю зубы.

— У меня ужасная аллергия, но я уже привыкла.

Он тихо смеётся, и его рука крепче сжимает мою талию — будто в насмешку.

Хорошо. В эту игру могут играть двое.

Я едва заметно выгибаю спину, прижимаясь к нему ягодицами.

— Харлоу, — шипит он. Его тон низкий, предостерегающий.

— Ты произносишь моё имя так, будто я проклятие, которым тебя наградили.

Он издаёт звук между смешком и одобрительным гулом.

— Да избавят меня Божествá — если мне суждено пережить такое проклятие.

— Если они милосердны — не переживёшь, — отвечаю я.