Ядовитая дочь

— Потому что у нашего отца был выбор. И ответственность перед нашим народом.

Я хмурюсь.

— Ты хочешь сказать, что в их подозрениях есть основание?

Келлан смотрит туда, где Генри закрепляет седельную сумку на своём мерине.

— В Маунтин Хейвен тоже жили наши люди, — говорю я.

— Я знаю это! — шепчет он. — Но если бы та орда пришла к нашим воротам, они прорвались бы через город, становясь всё сильнее по мере продвижения. Иногда приходится жертвовать меньшинством, чтобы спасти большинство.

Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, но едва удерживаю голос на уровне шёпота.

— В Маунтин Хейвен были тысячи людей.

— Здесь их десятки тысяч, — отвечает он.

Я смотрю на него.

— Ты ведь не можешь быть с этим согласен. Ты знал многих из них.

Он кивает в сторону Генри.

— Его — нет.

Он прав, но то, как он говорит об этом — будто это математическая задача, а не человеческие жизни, — раздражает меня.

— Значит, чтобы всё было ясно. Десять лет назад наш отец каким-то образом отвёл орду Истощённых от наших ворот и направил её к Маунтин Хейвен. Десять лет мы считали, что та орда уничтожила их, и вдруг они неожиданно появляются и просят жену для своего наследника. А теперь ты отправляешь меня — свою сестру, уже однажды вышедшую замуж ради защиты этой семьи — с незнакомцем, который считает, что я убила его сестру, в надежде, что я выясню, чего именно они хотят?

Мой тон спокоен, лицо безмятежно, но внутри сердце в бешенстве колотится о рёбра.

Келлан хмурится, его лиловые глаза опущены.

— Да. В общих чертах — именно так.

— А если они убьют меня сразу по прибытии? Если бросят меня в лесу и отдадут Истощённым в отместку?

У меня уже на языке признание — сказать ему, во что именно я ввязываюсь, что это брак с неубиваемым мужем, — но что-то меня останавливает. Какой-то настойчивый голос в глубине сознания велит сохранить свои тайны — не из ложной преданности Генри, а из желания удержать ценную информацию как разменную монету. Келлан только что вновь доказал, как часто моя семья поступает со мной именно так. Мне стоит усвоить урок, который они упорно мне преподают.

Тяжесть нашей истории — моя ноша. Отец обидел Хейвенвудов, и это стоило им наследника. Возможно, мои родители даже не знают, что наследник Хейвенвудов погиб. Может быть, они считают, что Генри всегда был наследником. Или подозревают, что у Хейвенвудов есть другие дети.

И всё же мои родители спокойно отправляют меня на враждебную территорию, зная, что Хейвенвуды могут использовать меня для мести.

Я встречаю тревожный взгляд брата. Келлан всегда так рассудителен, так устойчив. Если он говорит, что есть повод для опасений, значит, у него есть основания так думать. Но сейчас я могу лишь быть осторожной.

Он кивает в сторону Гейвена.

— Я всё рассказал Гейвену, но вас двоих недостаточно против целой крепости. Если станет совсем плохо, я передал ему всё, что знаю о форте. Он поделится с тобой, когда появится возможность. Но тебе также следует попытаться выведать больше у Генри. Будь умной и делай всё, что нужно, чтобы выжить.

Келлан целует меня в щёку и отступает. Он бросает на меня последний взгляд, затем разворачивается и широкими шагами идёт обратно к Северной крепости.

Я смотрю ему вслед, когда рядом со мной становится Гейвен.

— Я охранял тебя с младенчества, Харлоу, и не позволил никому тронуть ни волоса на твоей голове.

Я бросаю на него взгляд.

— По-моему, мы оба знаем, что это не так.

Он отворачивается.

— Я не позволил никому другому тронуть ни волоса на твоей голове и не собираюсь начинать теперь. Но тебе нужно быть мудрой и держать свой острый язык при себе. Нас будут окружать враги, и если ты хочешь добиться того, ради чего отправляешься, тебе придётся быть терпеливой.

Я машу рукой — скорее от раздражения, чем потому, что ощущаю приближение Генри по его давящей ауре.

Он протягивает мне руку, чтобы проводить к лошади, и я принимаю её.

— У него есть благословение? — спрашивает Генри, бросив взгляд на Гейвена.

Мой телохранитель уже вскочил в седло и сидит прямо, ожидая сигнала к отъезду.

— Это чересчур личный вопрос, — отвечаю я.

— Боюсь, он необходим. Я привожу его в свой дом, — говорит Генри.

Я хмурюсь.

— Нет, у него его нет.

Губы Генри дёргаются.

— Утешительно знать, что ты такая ужасная лгунья, милая.

Я не могу понять, действительно ли он знает, что я лгу, или просто блефует, надеясь, что я сама себя выдам.

Я открываю рот, чтобы возразить, и только тогда понимаю, что он подвёл меня к своему огромному мерину.

Генри окидывает меня взглядом и хмурится.

— Ты недостаточно тепло одета.

— Это самая тёплая одежда, которая у меня есть.

Мои брюки для верховой езды подбиты овчиной, под ними — слоёная рубашка и два свитера, а плащ сшит из плотной шерсти цвета спелой сливы и подбит мехом. Я едва успела выйти из дома, уже вспотев.

— Если я надену ещё что-нибудь, я не смогу ехать верхом.

Он смеётся, будто я шучу, и похлопывает по полуночной чёрной лошади.

— Ты и не будешь ехать верхом.

Я скрещиваю руки на груди.

— Тогда как, по-твоему, я туда доберусь?

Он качает головой.

— Я имел в виду, что ты не будешь ехать одна. Ты поедешь со мной. Ты недостаточно сильная всадница, чтобы быть одной. Тем более если никогда не покидала городские стены.

Я смотрю на него с таким презрением, на какое только способна.

— Местность там опасная и непредсказуемая, Харлоу. Я уверен, что ты отличная наездница, но ездить ради удовольствия в безопасности этих стен — это не то же самое, что мчаться ради собственной жизни от орды Истощённых. На мне лежит ответственность сохранить тебя в безопасности.

Я злюсь на себя за то, что уезжаю. Я в ярости от того, что так долго оставалась. Больше всего я злюсь на себя за то, что так боюсь убежать, хотя всю жизнь мечтала о такой возможности. Я хочу драться. Я хочу причинить боль. Я хочу превратить свою боль в чью-то ещё.

— Поверь мне, милая, — говорит Генри тоном, который непростительно снисходителен, — я тоже не в восторге от этого, но иначе это не сделать безопасно. От этого зависит не только твоё благополучие.

Я бросаю взгляд на ворота, и Генри делает шаг ближе. Его рука ложится мне на бедро, рот склоняется к моему уху.