Ядовитая дочь

Глава 21

ХАРЛОУ

Южная крепость должна быть безмолвной в этот час. Я столько раз пробиралась обратно внутрь глубокой ночью, зная в точности, где выставлены стражи и какие петли скрипят.

Но залы не тёмные и не тихие. Я замираю в проёме кухонной двери и вслушиваюсь. Где-то в глубине дома кто-то кричит.

Я поднимаюсь по задней служебной лестнице, перепрыгивая через две ступени, и замираю на площадке.

Ещё один крик раздаётся — на этот раз ближе. Я продолжаю подниматься, и под моей ногой скрипит ступенька.

Я прикусываю проклятие, замираю и прислушиваюсь, заметит ли меня стража. Никто не идёт проверять.

Крики отражаются от стен коридора, становясь громче и настойчивее.

Я выглядываю из лестничной клетки, вглядываясь в длинный проход. Ни одного стража в поле зрения. Волоски на затылке встают дыбом. Они должны сменяться по очереди. Обычно я жду в этой лестничной клетке, пока патруль пройдёт, и тогда у меня есть три минуты, чтобы пересечь длинный коридор до своей комнаты. Я считаю вдохи, ожидая, что появятся стражи, но никто не появляется.

Ещё один мучительный крик прорезает тишину. Он доносится из семейного крыла.

Бросив последний взгляд в сторону другой лестницы, я мчусь по коридору.

Я проскальзываю в свою комнату, как призрак, и сбрасываю плащ, вешая его на крюк внутри шкафа. Снимаю платье, натягиваю шёлковую ночную рубашку и кутаюсь в халат. Подкрадываюсь обратно к двери, приоткрываю её и вслушиваюсь.

В тишине я выскальзываю в коридор и замираю, держась за дверную ручку, ожидая, что кто-нибудь меня одёрнет, но коридор по-прежнему пуст, и упрёка не следует.

Мои мышцы натянуты, я не знаю, бежать ли из дома или идти дальше по коридору и выяснить, что за суматоха. Каждый инстинкт велит мне не вмешиваться, остаться здесь, в своей комнате, и запереть двери.

Но тайны — валюта в этой семье. Если я увижу то, чего не должна видеть, я смогу использовать это как предмет торга.

Я собираю всё своё мужество и иду по коридору.

В семейном крыле дома по-прежнему живут только мои родители, я и мой старший брат, Эйбл, со своей семьёй. Остальные мои братья и сёстры проживают в других привратных домах по всему городу.

Я прохожу мимо старой комнаты Айдии, рядом с моей. Затем — мимо детской спальни Келлана через коридор, и дальше, и дальше, пока не дохожу до источника суматохи: комнаты Эйбла.

— Тебе следовало бы быть в постели.

Я вздрагиваю от шёпота Гейвена так близко у моего уха.

— Кровоточащие леса, Гейвен! Я повешу на тебя колокольчик, клянусь Божествами, — задыхаюсь я, прижимая ладонь к груди. — Невозможно спать при таком шуме.

— Особенно учитывая, что ты была вне дома, — говорит он, его тёмные глаза прищурены и устремлены на меня.

— Понятия не имею, о чём ты. Я пошла на кухню за чаем, когда началась эта суматоха. — Я заглядываю в приоткрытую дверь спальни. — Ты знаешь, что прои⁠ …

— Ты не сможешь от них сбежать! Они сделают тебя одним из них! — голос Эйбла звенит, пронзительный и охваченный паникой.

Я распахиваю дверь и врываюсь в его спальню.

Света почти нет. Догорающий огонь и несколько свечей отбрасывают дрожащие тени на стены. Мои родители стоят у камина, их мрачные взгляды прикованы к Эйблу. Несколько стражей рассредоточены по периметру, но трое из них удерживают Эйбла на кровати.

Мне трудно осмыслить то, что я вижу. Эйбл всегда расчётлив, коварен и спокоен — тем тревожным спокойствием, которое даёт понять, что он контролирует всё и всегда. С выражением ужасающей паники на лице он неузнаваем.

Его ночная рубашка почти изодрана его же бьющимися руками, тёмные волосы прилипли ко лбу от пота, а его глубокие фиолетовые глаза распахнуты в истерическом ужасе.

— В стенах Истощённые. Истощённые на лестнице. Они идут за нами. — Его безумный взгляд метается к моему отцу. — Ты! — рычит он. — Ты их предводитель. Они ждут твоего приказа.

Он рвётся из-под стражей, удерживающих его, пока мои мать и отец наблюдают. Его аура раскрыта во всю ширь — её голубое, пульсирующее сияние заливает всю комнату.

— Они идут за нами! — кричит Эйбл. — Коридоры ими заполнены. Они прямо здесь. — Его глаза расширяются, когда он смотрит на стража, прижимающего его левую руку. — Ты один из них!

Он наносит дикий удар, едва не попадая в цель, но страж в последний момент уклоняется.

— Введите ему дозу, к Божествам проклятым, — произносит мой отец торжественно. — К утру ему станет лучше.

Я узнаю мужчину справа от Эйбла — это его телохранитель, Ник. Он говорит с Эйблом ровным, спокойным голосом, но Эйбл продолжает метаться. Целитель неловко выступает вперёд.

По другую сторону комнаты моя невестка Сьерра тихо всхлипывает в углу. Её золотые волосы каким-то образом по-прежнему безупречно уложены в закрученный завиток, но кожа на её шее покрыта синяками — следами пальцев Эйбла.

Гнев вспыхивает у меня в груди. Я выхожу охотиться на жестоких мужчин, а живу под одной крышей с собственным братом, который причиняет боль своей жене.

Я сдвигаюсь с места, и наконец мать замечает моё присутствие.

— Тебе не следовало быть здесь, — говорит она.

Я выразительно смотрю на Сьерру.

— Он не хотел, — говорит мать. — Он заперт в кошмаре. Мы говорили Сьерре не спать здесь, но она не слушает.

Целитель вонзает шприц в руку Эйбла. Его дёрганья и крики сразу замедляются, и мышцы обмякают.

— Это седативное, — говорит отец, явно только для меня, потому что все остальные в комнате, похоже, к этому привыкли. — Чтобы помочь ему уснуть. — Он выпрямляется чуть выше. — Наследник несёт тяжёлое бремя, и подобные кошмары — не редкость.

Я знаю этот тон. Им он умиротворяет наш народ. Это представление, но не то, в котором мне нужно участвовать.

Отец бросает взгляд на стражей.

— Оставьте нас.

Мужчины поспешно выходят.

Сьерра замирает у кровати, всхлипывая. Она кладёт ладонь на лоб Эйбла.

— Оставьте нас, — повторяет мой отец.

Она плотнее запахивает халат и Гейвен выводит её из комнаты. В коридоре он передаёт её стражу, закрывает за ней дверь и поворачивается к нам.

Значит, Гейвен тоже знает об этом. Похоже, я не единственная, кто хранит тайны.

Я устремляю на отца выжидающий взгляд.

— Мы полагаем, что Эйбл сходит с ума. — Он произносит это так спокойно, будто говорит о том, что ел на ужин, а не о рассудке своего сына и наследника.

Во рту у меня пересыхает.

— Простите?