Страница 34 из 249
Глава 15
ХАРЛОУ
Я вваливаюсь в солнечную комнату, паника сжимает грудь, а в голове пульсирует боль.
Гейвен, едва взглянув на меня, тянется к клинку у пояса.
— Что он сделал?
— Ничего, — хриплю я, наконец прижимая ладонь к голове. — Это…
— Приступ, — заканчивает он и пересекает комнату, обхватывая меня за талию. Он почти тащит меня по коридору с поразительной для его возраста скоростью.
Я щурюсь. Всё вокруг залито ярким ореолом, который искажается и гнётся при каждом моём шаге. Это всегда первый признак. Тошнота и головокружение идут следом почти сразу. У меня есть всего несколько минут, чтобы найти уединение и переждать боль, как только начинается это свечение. Потому что примерно через пятнадцать минут боль из тихого гула превращается в рёв.
Я не знаю, что вызывает эти приступы, но стресс точно их усиливает, а прошедшие сутки были… изматывающими.
Слуги рассыпаются в стороны, когда мы проносимся по коридору к моим покоям. Мир начинает крениться, я спотыкаюсь. Гейвен ускоряет шаг, игнорируя мой сдавленный протест.
— Когда началось? — спрашивает он, поднимаясь по лестнице.
— Десять, пятнадцать минут назад. Я не могла просто сбежать, когда должна была идти с Генри. — Мы проходим мимо окон на площадке, и боль пронзает мозг, когда я пытаюсь укрыться от солнечного света. — Быстрее меня сейчас вырвет.
Я хочу разобрать по косточкам нашу первую встречу с Генри, но разум не оставляет места ни для чего, кроме надвигающейся боли. Она собирается, как буря на горизонте, молнии вспыхивают за глазами каждый раз, когда мы проходим мимо окон. Холодный пот выступает на шее, желудок выворачивает.
Наконец мы сворачиваем в коридор, ведущий к моей комнате. Гейвен тянет меня последние несколько шагов и затем проталкивает через резную дверь спальни.
— Кровать или уборная? — спрашивает он.
— Уборная, — стону я.
Он быстро пересекает спальню и осторожно опускает меня на пол уборной. Я прижимаюсь щекой к холодной плитке и тихо вою.
— Прикажу принести лёд.
— Не забудь— — Желудок сжимается, я резко поднимаюсь, едва не падая, и успеваю добраться до туалета, чтобы извергнуть завтрак. Я вытираю рот и поднимаю взгляд на Гейвена. — Не забудь заказать что-нибудь попить вместе с ним. Если мы закажем лёд без напитка…
Он вздыхает.
— Слуги почувствуют слабость. Я знаю. В прошлый раз…
— В прошлый раз ты был ленив. — Я не хочу, чтобы это звучало так резко, но я не могу позволить ему видеть меня такой слабой. — Ты свободен. Вернёшься с льдом и никого не пускай в мои покои.
Он ворчит в знак согласия и оставляет меня наедине с моей агонией.
Я слышу в голове шёпот Айдии. “
Ты больше этой боли
.”
Но это не так. Никогда не было. Я всегда тонула в её течении, захлёбывалась в яростной, ослепляющей боли, которая приходит и уходит без предупреждения.
Боль острая и громкая, а я — мягкая. Она вгрызается во всё, выжигает мысли ярким ломящим светом, который требует неподвижности, стирает ощущение себя. И всё, что я могу, — пытаться выжить.
Один миг. Один вдох. Одно болезненное моргание за раз.
Мгновения тянутся, пока я не слышу приближающиеся шаги Гейвена. Он заворачивает лёд в полотенце, и я укладываю его на глаза и липкий лоб. Я вслепую слушаю, как он отходит. У двери он медлит.
— Уходи, — огрызаюсь я. Слово пульсирует в мозгу, но Гейвен слушается. Спустя мгновение дверь спальни тихо щёлкает за ним.
Когда я была младше, он сидел со мной во время этих приступов, если Айдия не могла быть рядом, но уже много лет он этого не делает. До трёх месяцев назад, когда я очнулась после приступа, уверенная, что это палец Айдии гладит мои волосы, и, моргнув, увидела над собой Гейвена и от этого стало только хуже. Я ненавижу это напоминание о её отсутствии. Представлять, что происходит с ней на другом конце города, почти хуже, чем видеть доказательства этого.
Я стону и прижимаю лёд к глазам. Это пустая трата ресурсов. Он, вероятно, даже не поможет. В большинстве случаев мне кажется, что это скорее отвлекающий манёвр, чем настоящее средство, но когда боль такая сильная, мне уже всё равно.
Боль — лгунья. Она шепчет, что я слабая, что я не переживу этот новый прилив. А потом уверяет, что переживу, и боль будет длиться бесконечно и это почти хуже. У неё нет ни начала, ни конца, и время превращается в размазанное пятно жёсткого золотого солнечного света и косого серебряного лунного сияния, пока, наконец, красный бунт в моей голове не стихает до бурого и зелёного, как небо светлеет, когда буря уходит.
Я откладываю почти растаявший лёд и поворачиваюсь, чтобы рассмотреть себя в зеркале во весь рост напротив. Волосы в беспорядке, наполовину выбились из причёски и прилипли к щеке. Глаза стеклянные, кожа бледная.
Я уже не помню, сколько раз стояла перед зеркалом, глядя на своё тело, пылая яростью.
Будь сильной. Будь устойчивой. Будь нормальной.
Но оно отказывается подчиняться чему-либо, кроме этих странных приступов раскалывающих череп болей, будто кто-то так яростно разламывает мою голову, что остаётся лишь свернуться калачиком и блевать.
Как моё лицо может быть таким красивым, когда внутри меня всё так уродливо? Как я могу выглядеть такой нормальной, когда боль почти лишает меня зрения?
Несмотря на все мои попытки это заглушить, неодобрение родителей просочилось в меня. Все мои старшие сёстры сумели овладеть собой. Они не совершали этого проступка быть слабыми словно это был мой выбор.
Вскоре после того, как приступы начались, когда мне было одиннадцать, родители привели меня к лекарю, благословлённому Элводином, чтобы он оценил странные вспышки агонии, которые меня преследовали.
“Женщины переносят боль лучше. Потому и рожают детей. Женщины созданы, чтобы выносить её. Тебе нужно просто стараться сильнее,”
сказал тот человек.
И тогда я увидела в глазах отца, что он согласен. Худшее, чем я могла быть, это женщина, не способная управлять ни своим разумом, ни своим телом.
Другие женщины будто чувствуют себя дома в собственной коже, а моя тюрьма, подземелье, полное пыток, из которого мне никогда не выбраться.
И всё же боль, которую я помню, всегда была предпочтительнее той, которую я забываю. Самое странное эти провалы в памяти. Моё тело способно вызвать ужас, ощутить его в грохоте сердца и напряжении конечностей, и всё же я помню лишь последствия.