Ядовитая дочь

Брайс хлопает Рейфа по плечу, и мэр смеётся. Это дар Брайса — заставлять всех чувствовать себя непринуждённо. Он протягивает флягу Рейфу, и брови мэра взлетают вверх. Несомненно, Брайс сказал что-то о том, какой дорогой и редкий виски там внутри. Всё дело в истории. Я понял это в тот момент, когда впервые вошёл в гостиную Северной крепости и увидел невероятное изобилие роскоши — Рейф из тех людей, кто хочет вещи просто потому, что они редкие и дорогие.

Что бы ни сказал Брайс, этого оказывается достаточно — или же Рейф заметил ропот толпы и занервничал. Мэр делает долгий глоток. На мгновение замирает, затем одобрительно кивает и делает ещё два щедрых глотка из фляги. Этого вполне достаточно.

Он поднимается на сцену с уверенностью. Надеюсь, это последний раз, когда он чувствует себя так уверенно. Он замечает Харлоу, и на его лице медленно расплывается улыбка.

Харлоу делает шаг ближе ко мне. Лишь когда я ощущаю знакомое покалывание магии в воздухе, до меня доходит, что он её дразнит.

Благословение Полма — сложная вещь. Когда ты силён, ты обычно можешь подчинить любого, кто боится тебя, а большинство людей боится, когда понимает, что у тебя есть благословение Божества Злобы. Страх — это крючок, точка входа, способ найти дорогу внутрь человека. Но то, что знают лишь те, кто обладает этим благословением, — ты становишься наиболее уязвим для манипуляций той же магией, когда сам используешь благословение Полма. Чтобы понять, что может манипулировать человеком, ты сам должен быть открыт.

Я бросаю свою магию к нему. Вместо того чтобы осторожно, как обычно, прокладывать себе путь внутрь, я вонзаю силу прямо ему в грудь.

Тело Рейфа дёргается, когда я захватываю над ним контроль. Большинство людей не может понять, кто именно манипулирует ими, когда на них действует сила Полма, но те из нас, кто носит это благословение, могут проследить соединяющие нити магии обратно к источнику. Я не удивляюсь, когда панический взгляд Рейфа встречается с моим.

Я обхожу Харлоу и поднимаюсь на сцену.

Шёпот толпы нарастает до гула, когда я направляюсь к мэру.

Я повышаю голос, перекрывая шум.

— Расскажи им, как ты впустил Истощённых, чтобы они похитили тех женщин, так же как ты заставил их прийти за людьми из Маунтин Хейвен. Ты должен заплатить за свои грехи.

Первая часть — ложь, но вторая — правда. К тому же Рейф — человек, состоящий из секретов. Боги знают, какие извращённые скелеты мы нашли бы в его шкафу. Рейф отчаянно сопротивляется моей хватке, но я зашёл слишком глубоко, и во мне слишком много ярости, чтобы потерять концентрацию.

— Почему? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы.

— Ты больше никогда не прикоснёшься к моей жене. — Я киваю в сторону толпы и повышаю голос. — Признайся.

— Я впустил Истощённых! — кричит Рейф. — Я думал, что поступаю правильно, меняя несколько жизней на многие. Я сделал то же самое десять лет назад. Хейвенвуды слишком сблизились с Карренвеллами, и я хотел укрепить своё положение среди высших домов. Я боялся того, что у меня нет большой семьи. В нашем доме остались только я и моя мать, и я думал, что буду первым, кого уберут, когда Харрик найдёт более могущественного союзника.

Я не говорил ему произносить что-то столь подробное. Первая часть может быть ложью, но вторая — определённо правда.

Толпа взрывается громкими криками осуждения. Это предательство кажется им почти хуже, чем Карренвеллы. По крайней мере, Харрик никогда не притворялся добрым и дружелюбным, чтобы потом скормить их волкам.

— Продолжай. Неужели это конец твоих грехов?

Рейф сопротивляется так сильно, что пот стекает по его лбу. Или же начинают действовать раздавленные цветы Стеллариума, которые мы подмешали в виски.

— Я притворялся великодушным, навещая тех, кого заперли за сопротивление кровавой десятине, чтобы разжечь недовольство и использовать восстание Рочелли в своих целях, — задыхаясь, говорит Рейф.

Злобный гул толпы становится ещё громче.

Я хочу, чтобы он продолжал, но не хочу бунта. Хуже того — Харлоу выглядит смертельно бледной. Я хотел, чтобы Рейф признался в том, что сделал, но теперь не хочу, чтобы ей приходилось слышать, как он это говорит.

— Уведите его! — кричит кто-то в толпе.

Я толкаю Рейфа в сторону Картера и Брайса, которые ждут на дальнем конце сцены. Он спотыкается, подходя к ним, и они связывают ему руки за спиной.

Я встречаюсь взглядом с Картером.

— Он у тебя?

Я уже чувствую давление магии моего друга и по тому, как шаги Рейфа становятся всё тяжелее, понимаю, что ему осталось всего несколько минут до того, как он потеряет способность идти. Но с пленником, благословлённым Полмом, нельзя терять осторожность. Поэтому мне нужно убедиться, что Картер может его контролировать, прежде чем я отпущу свою магию.

— Он у меня, — говорит Картер. — Мы спрячем его в тайной комнате в баре, пока всё это не закончится и мы не сможем легче его перевезти.

Я снимаю свою власть с мэра, пока они уводят его прочь. Затем поворачиваюсь и пересекаю сцену, чтобы встать рядом с Харлоу.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она кивает, но не смотрит мне в глаза. Вместо этого снимает свой чёрный плащ, протягивает его мне и поднимается на сцену. День всё ещё тёмный, но сценические огни из солнечного камня падают на её мерцающее платье, когда она выходит в центр платформы.

Толпа стихает, глядя на неё с искренним благоговением. Я не могу их винить. Она выглядит неземной — и полностью похожей на то Божественное существо, которое должна изображать.

— Я — Стеллария, Божество Звёзд, несущая тьму, — говорит Харлоу. Её голос звучит ясно и громко. — Я однажды обрела свою любовь и возвращаю его себе вновь. Мой Бессмертный вернул его ко мне. Теперь я призову новый рассвет.

Где-то в глубине толпы начинают звучать барабаны, затем к ним присоединяется второй ритм, затем ещё и ещё, пока грохот не начинает доноситься со всех восьми дорог, ведущих к Кровавому Колодцу.

Это сигнал. Время пришло.

Барабаны становятся всё громче и громче, пока Харлоу поднимает руки, и их удары начинают отдаваться у меня в груди.

Рейф думал, что будет играть эту роль, но это была лишь уловка.

Вот он — момент. Рочелли собирается раскрыть себя на сцене перед всеми нами как Ашер, Божество Завершений. Немного драматично, но, пожалуй, это неплохое отражение тех радикальных перемен, через которые сейчас пройдёт город.