Ядовитая дочь

Глава 69

ХАРЛОУ

Сидя на подоконнике в пансионе, я не чувствую ни капли вины за то, что сделала. Я чувствую себя более очищенной от своей ярости, чем после ванны.

С тех пор как двадцать пять лет назад у меня проявилась магия, я запихивала свою ярость поглубже и позволяла ей гнить внутри меня.

Теперь, когда моя жестокость исчерпана, и я одна в тишине, ожидая, когда Генри вернётся в нашу комнату, всё, что я чувствую — это скорбь, пронизывающую самую душу.

Горе — это не отсутствие. Это присутствие. Я ощущаю его в каждой тишине, в каждом вдохе.

Я прожила шесть месяцев без второй половины своего сердца — настолько опустошённая, что мой разум раскололся и призвал мир, в котором она всё ещё была со мной. Вспоминать — всё равно что терять её заново.

Я не знаю, как выжить без этого. Спасти её было моей единственной целью — последней нитью надежды, за которую я цеплялась весь последний год. Без неё я всего лишь женщина с разумом, разбитым так же, как и моё сердце.

Убийство моих родителей не изменило того факта, что я больше никогда не увижу лицо Айдии. Что я больше никогда не услышу, как она произносит моё имя тем раздражённым тоном, который раньше заставлял меня чувствовать торжество. Я больше никогда не усну, пока она играет с моими волосами. И я никогда не узнаю, кем она могла бы стать, живя где-нибудь за горами, далеко от власти моих родителей.

Я скорблю не только о том, кем она была. Я скорблю о её возможностях. Я хотела узнать Айдию — свободную от той жизни, которая сломала нас обеих.

И всё же я знаю, что продолжу идти дальше, как всегда — ставя одну ногу перед другой.

Осознание того, что ты всегда сможешь быть в порядке в одиночестве, должно бы утешать, но на самом деле это лишь ужасно одиноко. Я невероятно устала.

Дверь спальни распахивается, и входит Генри. Он замирает, когда видит меня, долго изучает меня взглядом, но не спрашивает, как я. Он запирает дверь и снимает пиджак, галстук и жилет.

— Я не могу достаточно извиниться за сегодняшний день. Я ужасно просчитался, и мне жаль, — говорит он. Он выглядит искренне раскаявшимся.

— Ты не знал. Откуда тебе было знать? Я сама не знала, — говорю я.

Он долго смотрит на меня, прежде чем заговорить.

— Это тот шок, когда понимаешь, что больше не можешь идеально представить их лицо, когда не можешь вспомнить высоту их смеха, когда видишь что-то прекрасное и всё, чего тебе хочется — побежать домой и рассказать им обо всём, но вместо этого остаётся только прошептать это ветру.

Я тяжело сглатываю.

— Мы всю жизнь хотели покинуть городские стены. А теперь её нет, и я наконец ушла, и всё, чего мне хочется — рассказать ей о том, как выглядят звёзды над крепостью ночью. — Я сама не знаю, что заставило меня поделиться этим. Просто утешительно, что он понимает, о чём я.

Он пересекает комнату и садится рядом со мной на подоконник.

— Холли рано вставала. Неважно, как рано я просыпался, ей всегда удавалось опередить меня, и она обожала этим хвастаться. Каждое утро она просовывала записку под мою дверь. После нападения мы какое-то время застряли в пещерах, но когда через год я наконец смог вернуться в свою комнату, я каждое утро просыпался и искал её. Мне понадобилось почти два года, чтобы перестать. Иногда я всё ещё делаю это. — Он проводит рукой по затылку. — Просыпаться хуже всего. На несколько благословенных мгновений ты не помнишь, а потом вспоминаешь, и это словно пережить всё заново. Я не виню тебя за то, что ты видела её повсюду. Этот мир может быть жестоким. Ты просто пыталась выжить.

Я смотрю в его тёмно-синие глаза.

— Я так устала, и всё это чертовски проклятый Божествами беспорядок. Думаю, я могла бы лечь и проспать целый год.

— Твоё горе так мягко? — шепчет он.

Я сжимаю руками ткань своего халата, напуганная и одновременно взволнованная тем, что он видит меня так ясно.

— Нет, — хриплю я. — Совсем нет. Я больна от ярости. Моё горе — чудовищно.

Он протягивает руку, сначала осторожно. Когда я не вздрагиваю, он заправляет мои волосы мне за ухо и обхватывает ладонью мою щёку.

— Что тебе нужно, Харлоу?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то спрашивал меня об этом и действительно имел это в виду. Меня спрашивали так редко, что я даже не умею по-настоящему оценивать собственные потребности.

Искушение отпустить всё и провалиться в это потерять себя, свою цель, своё желание мести так сильно. И ради чего? Ради хорошего секса и сладких слов. Мужчины лгут. Это то, что они делают.

Было бы приятно доверить ему это — доверить ему себя, но у меня никогда не было возможности просто повеселиться. Мне всегда приходилось думать о последствиях.

Может быть, я могла бы позволить себе это один раз, как награду за то, что пережила этот день и все остальные, что были до него.

Я целую своего мужа. Не чтобы заставить его замолчать, не чтобы попытаться убить его и даже не чтобы поддразнить. Я целую его потому, что хочу этого.

Генри на вкус как виски, вишня и лёгкий намёк на сахар и это всё, что я хочу чувствовать на вкус.

Он не теряет времени. Он на мгновение разрывает поцелуй, поднимая меня на ноги, а затем опуская меня так, что я оказываюсь верхом у него на коленях. Потом он снова целует меня, но уже настойчивее.

Его пальцы путаются в моих волосах, он запрокидывает мою голову назад, и хотя я никогда не целовала никого другого дольше секунды, я знаю лучше этого уже не будет.

Я чувствую, как погружаюсь в какую-то глубокую тёмную воду.

Я боюсь того, насколько мы похожи — Генри и я. Ужасно, когда тебя понимают. Он знает, что значит превратить могилу в дом — жить внутри этой пустоты, как отшельник, на ощупь блуждать в темноте, но всё равно выползти по другую сторону ямы и подняться, чтобы потребовать крови за свою кровь. Я боюсь того, как он понимает пустые места во мне, словно это залы, в которых он бродит призраком уже много лет, а не всего лишь несколько недель.

В самом глубоком, самом тёмном уголке моего сердца я всегда хотела быть понятой. Но теперь, когда он знает меня, мне хочется бежать.

Это что-то неизведанное. Я так давно перестала хотеть, чтобы меня понимали — превратила себя в туго закрытый бутон, который только Айдия могла уговорить раскрыться. Но чем больше Генри бросает мне вызов, тем сильнее я чувствую, как сама разворачиваюсь во что-то новое и более естественное.

Это закончится плохо. Меня заставят вернуться к прежней версии себя, и это будет похоже на попытку снова втиснуться в кожу, которую я уже сбросила.