Ядовитая дочь

Когда я была младше, я видела, как они смотрели на меня, когда я делала то, чего они хотели, и совершила ошибку, перепутав нужду с любовью. Если я не могла иметь любовь, то хотя бы могла иметь их уважение.

Но доверять мне как своему оружию и хвалить меня за убийства для них — это было не то же самое, что любовь.

Как бы я ни пыталась уменьшить своё желание до размера, который могла бы заполнить их скудная привязанность, им было нечего предложить.

Я цеплялась за Айдию, потому что она была последней нитью любви, которая пришивала меня к человечности. Без неё я могла бы так легко стать такой же, как они — не заботиться о побочном ущербе своих поступков, с радостью использовать искреннюю привязанность, чтобы манипулировать людьми.

Вместо этого я приняла их уроки близко к сердцу и использовала их, чтобы исправлять те несправедливости, которые могла в нашем сообществе.

Я училась у лучших.

Мои родители могут быть настолько тёмными и устрашающими, насколько захотят. Я найду способ стать ещё более чудовищной.

Теперь я понимаю, что могу любить своих родителей и всё равно желать, чтобы у них была способность стать лучше. Теперь я буду любить себя сильнее — не давая им возможности когда-либо достичь этого потенциала.

Мой отец вытирает уголок рта салфеткой.

— До того как появилась возможность выдать тебя замуж за наследника Хейвенвудов, мы вели переговоры с Рейфом.

У меня отвисает челюсть.

— Что ж, с ним нужно было разобраться, — буднично говорит мой отец. — Но теперь, когда этот вопрос так хорошо решён, думаю, мы можем рассмотреть другие варианты.

Я перевожу взгляд на мать.

— Почему ты продолжаешь позволять ему издеваться над нами? Ради чего стоит так расходовать собственных детей? — Я срываюсь на горький смех. — Раньше я всегда задавалась вопросом, как ты можешь жить с собой, слушая, как он бьёт нас, когда мы были совсем маленькими.

Она хмурится, и её обычно безупречное лицо впервые показывает свой возраст. Шесть месяцев, должно быть, предел действия гламуров Айдии.

Моя мать смотрит на меня с полным недоумением.

— О чём ты говоришь? Какие побои?

— Порки, пытки, чтобы заставить нас овладеть нашей магией, — говорю я. — Ты будешь делать вид, будто не знала, что происходит в собственном доме? Ты видела, как он уводил нас вниз, в Бухту. Ты была нашей матерью. Ты должна была защищать нас.

Эти слова рождены яростью — болью такой глубины, что у меня никогда не хватало воли изгнать её из своего тела.

Я думаю о всех тех разах, когда лежала щекой на холодном кафельном полу ванной, пока рассечения на моей спине жгли при каждом едва заметном движении, и я ждала знакомого шага матери в коридоре. Я думаю о том, как меня всегда поражало, что чем дольше я ждала, тем легче становилось не плакать. Я думала, будет наоборот, но её пренебрежение не делало меня слабой. Оно закалило мою волю. Оно заставило меня думать.

Это всегда была только Айдия — с телом, отягощённым чувством вины, — которая находила меня, сердито вздыхала и принималась за работу, её ловкие пальцы чинили то, что разрушил наш отец, с мастерством, которым ребёнку никогда не следовало бы овладевать.

Я до сих пор слышу её голос у себя в ухе.

Сначала припарка от инфекции. А утром мы отведём тебя к колодцу.

Моя мать закатывает глаза.

— Ты всегда была такой чувствительной.

— Чувствительной?

Мои губы жжёт яд, и моя аура разрослась так широко, что скребёт потолок и стены комнаты. Тридцать лет гнева поднимаются разом. Я думала, что сегодня днём кое-что проработала, но, похоже, есть ещё гораздо больше, о чём нужно позаботиться.

— Конечно, твой отец был тем, кто поддерживал дисциплину, — говорит моя мать мягким, умиротворяющим тоном. — Но это работа каждого отца следить, чтобы его дети учились уважению. К тому же он пытался убедиться, что вы сможете владеть своей магией по желанию. Как ещё вы могли бы научиться защищать себя, когда были такими упрямыми и своенравными?

Мой отец поднимает примиряющую руку.

— Харлоу права. Было раз или два, когда всё вышло из-под контроля. Мне жаль. Но можем ли мы вернуться к делу и покончить с этой драмой?

Глаза моей матери на мгновение расширяются от шока, прежде чем она сразу же возвращается к своей обычной прямой осанке и слабой улыбке.

Она делает ещё несколько ложек супа.

— Мам…

Мой голос так тих, но она вздрагивает, словно я кричу. Я не называла её так уже много лет, с тех самых пор, как впервые закричала это слово, а она не пришла за мной.

Её молчание сейчас — эхо тысячи других молчаний: мучительная тишина, в которой я ждала, что она заговорит, остановит его, а она не делала ничего, кроме как отворачивалась. Позже всё было так, словно этого никогда не происходило, словно моя спина не была покрыта волдырями, словно она никогда не слышала, как я кричу, словно она понятия не имела, что изменилось в наших отношениях.

Она спотыкалась о разлом между нами — я была трудной и мрачной. Я была чувствительной. Признать мою боль означало бы признать её неспособность её предотвратить — а это было тем, чего она никогда бы не сделала. Если бы она это сделала, ей пришлось бы вернуться мыслями к остальным восьми своим детям и увидеть ту же самую ошибку, повторённую снова — ей пришлось бы взглянуть на их безумие и почувствовать собственную вину.

— Ну, — говорит она, проводя ладонью по платью, словно может стряхнуть с себя вину. — Я думала, ты просто драматизируешь. Ты и Айдия всегда были такими. Жаль, что я не знала, что тебе нужно, чтобы я встала между тобой и твоим отцом.

Её слова оставляют меня без дыхания.

Мне было семь лет, и я знала.

Вот что делают матери. Именно это делают мои клиентки, которые в панике нанимают меня убить своих жестоких мужей. Это то, что мы понимаем как первобытный биологический инстинкт матери — встать между своим ребёнком и опасностью.

Я продолжаю, подпитываемая одной лишь яростью.

— Как ты могла знать, когда была слишком занята тем, что старалась не попадаться на глаза, пока нас тащили вниз в Бухту?

Она смотрит прямо сквозь меня на стеклянные окна за моей головой.

— Ответь мне на это, мама. Если бы кто-то другой в мире причинял нам боль, возник бы вообще вопрос о том, должна ли ты вмешаться и защитить своих детей от чудовища?

Наконец она встречается со мной взглядом, и я ясно это вижу.