Страница 225 из 249
Она недостаточно сильна, чтобы столкнуться с тем, с чем столкнулась я. Даже когда её ставят перед правдой, я не могу заставить её увидеть, потому что пока она этого не видит, ей будет комфортно.
Меня возмущает, что само моё выживание требовало, чтобы я понимала своих родителей, тогда как они ни разу не попытались понять меня. Это даёт им удобный способ отмахнуться от всего, что я чувствую, объявив это преувеличением. Это перекладывает на меня всю тяжесть управления нашими отношениями. Это позволяет им закатывать глаза и вести себя так, будто я просто драматичная и неблагодарная.
Моя чрезмерная бдительность, необходимая, чтобы удержать в безопасности себя и Айдию, породила в них недостаток осознанности. Если бы они смогли проследить её истоки, то обнаружили бы те же самые закономерности в наших отношениях. Но если бы они сделали это, им пришлось бы столкнуться с немыслимой болью, которую они причинили, используя труд собственных детей, чтобы обеспечить собственный комфорт.
Всё, что я сделала, и всё, чем я стала, — вопреки им, и всё же именно они присвоят себе заслугу.
Я не могу поверить, как разум моей матери переписал реальность, создав историю, в которой она остаётся безупречной. Боль разрастается у меня в груди. Её покинутость в те единственные моменты, когда она была мне нужна, всегда причиняла боль, но это другое. Она пытается снова переложить ответственность на меня, но даже в таком юном возрасте я знала разницу между простой дисциплиной и насилием. Не существовало никакого способа смягчить жестокость моего отца. Как бы Айдия и я ни стремились к совершенству, мы не могли вести себя так, чтобы обойти его настроения, не могли на цыпочках обойти его ярость или воззвать к его безумию. Мы были единственными, с кем он мог изгонять своих демонов.
Где-то глубоко внутри добрая часть меня знает, что мой отец, вероятно, пережил подобное насилие от рук моего деда, и хотя это объясняет, почему он считает насилие решением, это не освобождает его от осознания цены.
Я не хочу быть ещё одним Карренвеллом, передающим боль дальше по семейному древу. Я не хочу, чтобы мои племянницы и племянники унаследовали этот ужас.
Так или иначе, это безумие должно закончиться на мне.
Мой гнев слишком велик, боль слишком сильна, и нет ничего, что могло бы вытащить меня из-под их тяжести.
— Ты заводишься из-за пустяков, — говорит мой отец. — Я же сказал тебе. Время Рейфа как влиятельной фигуры в этом сообществе подошло к концу. Ты будешь гораздо ценнее, когда выйдешь замуж за Стефана Лоренса, когда он возьмёт под контроль Маунтин Хейвен.
Я смеюсь.
— Этого не произойдёт.
Мой отец сужает на меня глаза.
— Это не совсем зависит от тебя. Если Лоренсы одобрят, всё будет сделано, и это даст тем дикарям некоторую преемственность.
— Этот человек отвратителен, но я не имею в виду, что этого не произойдёт потому, что я уже замужем, — говорю я. — И Генри не умрёт — по крайней мере не очень скоро.
Мой отец на мгновение теряется и запихивает в рот кусок хлеба, пропитанного рагу.
— Есть и другие методы, кроме яда. Даже такой мощный грубиян, как этот мужчина, может умереть, Харлоу.
Я встречаю взгляд отца и улыбаюсь.
— Генри Бессмертный.
Моя мать хмурится в замешательстве, но мой отец замирает. Он знает, что это значит.
— Забавная вещь с Бессмертными, — продолжаю я. — Когда сегодня я пошла искать в нашей библиотеке, я не смогла найти о них ничего. Из наших книг по мифологии были вырваны страницы. На самом деле весь раздел мифологии в библиотеке оказался странно пустым. И когда я вспоминала свои уроки и истории, которые рассказывали в городе, я помню только, что охотника Стелларии называли первым Истощённым. Ни разу я не слышала слова «Бессмертный».
Я делаю глоток вина и облизываю губы.
— И тогда я задумалась, почему кому-то так важно похоронить правду о том, что Истощённые не всегда были испорченными — когда-то они просто попытались присвоить слишком много силы.
Он поднимает руки, чтобы указать на меня, но я замечаю, что движение у него вялое.
— Объединяешь народ против общего врага, и они остаются едины. Скажи им, что можно получить больше силы, и они возьмут её.
Я склоняю голову набок.
— Вместо того чтобы её получил ты.
Я цокаю языком.
— Могу только представить, как вы разочарованы, узнав, что ваш план не сработал. Вы зря пожертвовали Маунтин Хейвен первым Заводчикам.
— Я сделал выбор, чтобы спасти этот город!
Слюна вылетает у него изо рта и падает на стол.
— Успокойся. Ты ведёшь себя так драматично, — дразню я. — Ты также впустил Заводчиков в Северную крепость, чтобы они похитили тех женщин. Полагаю, ты рассчитывал, что люди обвинят Рейфа в том, что он не сумел их защитить. Ты, должно быть, был так разочарован, когда всё обернулось против тебя.
Он с силой ударяет ладонью по столу.
— Ты не способна понять те трудные решения, которые мне приходилось принимать. Ты думаешь, что настолько лучше нас!
Я откидываюсь на спинку стула и небрежно взмахиваю рукой.
— Божественное избавление. Я не думаю, что лучше тебя. Я просто больше не боюсь, что не смогу пережить тебя.
Он пытается поднять свой бокал, но тот с грохотом падает на стол, проливая остатки янтарной жидкости по тёмной деревянной столешнице.
Оба моих родителя беспомощно борются на своих местах, и я наблюдаю, как в их глазах постепенно появляется понимание. Мой отец тянется к колокольчику, чтобы позвать слуг, но он медлителен и неуклюж и лишь сбивает его на пол с громким звоном.
Я делаю притворную обиженную гримасу.
— Впрочем, это уже не имеет значения. Персонал сегодня вечером весь ушёл на фестиваль. Или вы не заметили, что никто так и не вернулся, чтобы наполнить ваши бокалы?
— Какого чёрта ты сделала? — тело моего отца движется медленно, но его слова лишь слегка заплетаются.
— Мне всегда было любопытно, сочтёте ли вы меня достаточной угрозой, чтобы заранее приучить себя к ядам. — Я наклоняюсь вперёд, опираясь на локоть, и выпячиваю нижнюю губу. — Я немного оскорблена, что вы этого не сделали. Но хорошая новость в том, что я узнала о Цветках Стеллариума, пока была в Маунтин Хейвен. Я и не знала, что у них есть паралитический эффект.
Они оба начинают бороться ещё сильнее.