Страница 221 из 249
Ветер шевелит её волосы, когда она бросает взгляд на мемориал и поворачивается обратно к патио.
В голове у меня роится ещё столько вопросов, но я боюсь их задавать. Я спешу догнать её, боясь сказать что-нибудь ещё, пока мы не выйдем из владений её родителей. Они целый день отсутствуют на разных приёмах в высоких домах, но через несколько часов вернутся, и они ожидают, что мы будем ужинать с ними. Всё, чего я хочу, увести её отсюда как можно дальше.
Мы выходим из сада, и Харлоу пересекает патио и распахивает заднюю дверь. Она с грохотом ударяется о стену, но Харлоу уже стремительно входит внутрь.
Я едва поспеваю за ней, когда она сворачивает в коридоры, пока мы наконец не оказываемся в комнате, похожей на кабинет. Здесь большой, богато резной камин с ревущим огнём, а над ним висит картина с Харриком и Лизой. В дальнем конце комнаты слабое сияние солнечных камней на боковом патио бросает тени на большой деревянный стол, уставленный хрустальными стаканами с водой, стеклянным фонарём, стопкой бухгалтерских книг и несколькими нераспечатанными письмами. Рядом со столом стоит нечто, похожее на трёхмерную модель города. Все ворота отмечены, как и точки отступления для каждого квартала.
Харлоу ходит туда-сюда.
— Мне просто нужна была хоть одна комната, которая не заставляет меня думать о ней. Мы никогда не проводили здесь времени. Это кабинет моего отца.
Я смотрю на портрет её родителей.
— Почему твои родители не остановили Рейфа?
Я не собирался этого говорить, но слова вырываются сами. Я уже даже не пытаюсь посеять между ней и её семьёй раздор. Всё это давно вышло за рамки обычной борьбы за власть между нашими семьями.
— Их не было дома, — рассеянно говорит она.
Я хмурюсь.
— У них не было стражи, которой поручено защищать тебя? Гейвен?
Она останавливается и склоняет голову набок, словно пытаясь вспомнить. Медленно сосредоточенность на её лице сменяется потрясением.
— Он мог заставить их и стражу подчиниться? — спрашиваю я.
У меня есть свои подозрения, но я хочу, чтобы Харлоу пришла к этому сама. За эти несколько коротких минут она уже пережила слишком многое, и я боюсь, что ещё одна тяжёлая истина может разбить женщину, которую я всегда считал несокрушимой.
Харлоу проводит рукой по затылку.
— Думаю, нет. Рейф силён, но это было бы слишком много людей, которых нужно подчинить за очень короткое время, и к тому же Гейвена выбрали именно потому, что у него есть иммунитет к Божественной магии…
Она моргает и смотрит на меня дикими глазами, когда осознание поражает её.
— Он был бы невосприимчив к принуждению.
— Он когда-нибудь бывал так далеко от тебя, чтобы не заметить, что Рейф в доме?
Она качает головой.
— Думаю, он боялся, что я убью Рейфа и начнётся война между нашими семьями, поэтому он всегда очень внимательно следил за нашими взаимодействиями.
Она прижимает ладонь к груди.
— Гейвен знал. Он позволил этому случиться.
— Почему? — спрашиваю я.
— Разве в этом доме происходит хоть что-нибудь без позволения моих родителей? Я могу представить, что насилие над одной или обеими их дочерьми могло произойти только если…
Я замолкаю, увидев понимание в её глазах.
— Если они это позволили, — шепчет она.
Её лицо меняется: широко распахнутые от шока глаза, затем замешательство, потом скорбь тянет черты вниз, пока, наконец, всё не застывает в гневе.
— Как они могли? Почему? Айдия давала им доступ к Рейфу — возможность следить за ним. Зачем им было от этого отказываться? — Она трёт виски. — Почему они позволили ему причинить боль нам обеим?
Всё её тело дрожит, ломаясь под тяжестью ярости.
— Скажи мне, где болит. Скажи и я заберу эту боль, — говорю я.
Она стремительно пересекает кабинет и толкает меня так сильно, что я ударяюсь о стену позади. Она смотрит на меня снизу вверх, её ладони прижаты к моей покрытой шрамами груди, а её лицо, смесь ярости и горя.
Я знаю это чувство — бессилие, гнев, который рвётся наружу. Именно этого я и хочу от неё. Мне нужно, чтобы она знала: здесь можно злиться. Со мной это безопасно.
— Ты не можешь, — выдыхает она.
— Я должен попытаться.
Харлоу прижимает ладонь к сердцу и пытается унять дрожь в своём теле.
— Вот где болит, — хрипло говорит она. — Я раньше знала, как это выносить. Я могла, потому что Айдия тоже могла. Но они отдали её тому чудовищу, и теперь её нет, и это всё моя вина.
Свет в её глазах гаснет. Она поворачивается и сметает всё со стола своего отца. Изящный набор хрустальных стаканов и резной фонарь разбиваются о пол. С силой она переворачивает стол на бок, затем хватает каминную кочергу и начинает бить по каминной полке. Осколки стекла разлетаются из ваз и дорогих на вид статуэток, стоящих там, а когда кочерга застревает в портрете её родителей, она разрывает его.
Она начинает колотить по столу, и вся её ярость и боль вырываются наружу в жестоких взмахах железной кочерги.
— Я не буду послушным маленьким солдатом. Я не буду оружием. Я не буду молчать. Я не буду
ими
!
Её голос сорван. Её ярость — живая сила.
Она бьёт кулаком себя в грудь.
— Вот где болит. Здесь. И везде ещё, и это никогда не прекратится.
Она поворачивается и проводит кочергой по столу. Та цепляется за дерево и выскальзывает из её рук, со звоном падая на пол.
Пол усыпан разбитым стеклом и остатками дорогих, хрупких вещей, но Харлоу ещё не закончила. Она оглядывает комнату, лихорадочно ища, что ещё можно уничтожить.
Я вижу войну внутри неё. Я вижу чудовище, которое не хочет распространять боль вокруг. Точно так же, как вижу женщину, которая знает, как легко она может переступить эту грань и стать тем, чего боится.
Если я не остановлю её, она ранит себя — либо осколками на полу, либо собственной взрывной яростью. Я хватаю её за плечо, и она резко оборачивается ко мне, занеся кулак.
Она замирает, глядя на свою руку так, словно удивлена ею.
Медленно я поднимаю руку и беру её кулак в свою ладонь. Она позволяет мне это, но когда я переплетаю свои пальцы с её, она сжимает их крепко.
Она сжимает так сильно, что мои кости начинают скрипеть, словно хочет вдавить свою боль в меня, словно насилие единственный язык, на котором она может заставить меня понять. И я хочу принять это. Я хочу выпить весь этот яд до дна, если это поможет ей не чувствовать, будто она умирает.