Ядовитая дочь

Глава 66

ГЕНРИ

Я умирал много раз, но никогда не чувствовал такой боли, как сейчас.

Когда умерла Холли, я чувствовал свою ответственность, но я не могу представить, каково это нести этот груз так, как несёт его Харлоу. Я не в силах постичь её горе, хотя ощущаю, как оно кружится вокруг неё. Я подхватываю её на руки и возвращаюсь к скамье, чтобы сесть.

С этим единственным, разрывающим сердце признанием всё в Харлоу внезапно обретает смысл — жестокое, беспощадное насилие по отношению к насильникам, сосредоточенная, одержимая ярость, направленная на Рейфа Мэттингли, и едва скрываемое презрение к собственным родителям.

Я прожил жизнь на грани закипания, но такая ярость ощущается очищающей, святой. Я хочу омыть мир кровью Рейфа Мэттингли, преподнести Харлоу его голову, словно какой-то мрачный, жуткий центральный трофей.

Когда прошлой ночью Келлан показал мне могилу Айдии, я был так зол на Харлоу за то, что она использовала моё собственное горе против меня. Я чувствовал себя дураком и был потрясён её жестокостью. Но это невообразимо.

Я виню себя в смерти Холли в человеческом, связующем смысле, но Харлоу настолько травмирована навязанной ей ответственностью, что заставила себя забыть, что это вообще произошло.

Я вспоминаю её в промокшей от дождя ночной рубашке, как она, во сне, идёт по перилам балкона, и теперь всё становится гораздо понятнее.

Когда я увидел её шрам, а затем, когда поднял руку в пансионе и она вздрогнула, я понял, что в ней есть нечто большее. Тогда я хотел узнать, но знал, что нельзя прямо спрашивать другого выжившего, откуда родился его страх.

Она больше, чем нож. Больше, чем пешка в чьём-то замысле мести. Под колючей внешностью Харлоу ранена самым ужасным, самым человечным образом.

Она моргает, отгоняя слёзы, и встречается со мной взглядом — и её страх накрывает меня волной.

— Я сумасшедшая?

Её голос такой тихий. Эта её версия так не сочетается с женщиной, которая неделями пыталась придумать изобретательный способ убить меня.

Я качаю головой, поднимая руки и обхватывая её лицо ладонями.

— Любовь — это разновидность безумия, но ты не безумнее остальных из нас. Ты просто разбита горем. Потерять сестру всё равно что быть разрубленным надвое. Если перелом не срастается, он остаётся с тобой и начинает искажать твой разум.

Я пытаюсь успокоить её, поглаживая её челюсть большими пальцами, но она слишком взволнована, чтобы сидеть спокойно. За всё время, что я провёл с ней, было так мало моментов, когда я мог использовать на неё своё влияние, и теперь её непробиваемая защита приобретает куда больше смысла. Чем сильнее человек эмоционально закрыт, тем меньше он поддаётся благословению Полма. Теперь она вся состоит из крючьев и растрёпанных концов. Я мог бы легко её успокоить, но думаю, что она слишком долго успокаивала себя сама. Всё слишком долго копилось внутри, и этому нужно выйти наружу.

— Горе — странная вещь, — говорю я. — Я не могу сосчитать, сколько раз мне казалось, будто я вижу Холли в толпе.

Она качает головой, и её глаза горят почти безумно.

— Но ты разговаривал с ней по-настоящему? Ты клялся, что чувствуешь её руку в своих волосах? Ты был уверен? Или ты сразу вспоминал, что её больше нет?

— Ты не сумасшедшая, — уверяю я её.

— Колодец сводит моего отца с ума, — говорит она. — Он не просто перестал исцелять и возрождать. Он делает его ещё более неустойчивым. Я была в тех водах. Что если я тоже сошла с ума?

И раньше было очевидно, что она о чём-то недоговаривает, но это признание всё равно выбивает меня из равновесия.

— Думаешь, он хочет Маунтин Хейвен?

Она вскидывает руки и начинает ходить по белому камню.

— Я даже не могу начать понимать его мотивы, Генри. Он сходит с ума. Я выжила так долго только потому, что умею читать его по состоянию в данный момент.

Я встаю и сжимаю её за плечи, чтобы остановить, и она поднимает на меня глаза с мокрыми от слёз щеками.

— Давай будем беспокоиться по одному поводу за раз. Давай вытащим тебя отсюда, и мы можем пропустить ужин⁠…

— Что произошло, когда ты умер?

Её вопрос выбивает из меня дыхание. В прошлый раз я решил, что он был задан, чтобы выбить меня из колеи, но теперь я понимаю этот вопрос рождён страхом и горем. Я хочу найти Рейфа Мэттингли и убить его самым медленным, самым мучительным способом. Я вдруг рад, что так хорошо знаком со смертью. Это дало мне богатый запас воспоминаний, из которых можно черпать.

— В ту ночь, когда я столкнулась с Заводчиком, я спрашивала тебя об этом не для того, чтобы досадить, — тихо говорит она. — Думаю, какая-то часть моего подсознания спрашивала, потому что я задаюсь вопросом, куда я её отправила. Мне кажется, в тот день часть меня тоже умерла.

Последние десять лет я пытался забыть всё о своих многочисленных смертях, просто ради собственного рассудка. И впервые я жалею, что не могу вспомнить что-нибудь, что могло бы принести ей утешение.

— Прости. Я не помню. Это была лишь боль, темнота, потом снова боль и свет и я вернулся. — Я глубоко вдыхаю и качаю головой. — Мне так жаль, что он сделал это с тобой. Он больше никогда этого не сделает.

Она оглядывается через плечо, словно Рейф может стоять там и ждать её.

— Ты не понимаешь — он мог бы управлять тобой. Он мог бы заставить тебя сделать то же самое. Ты не имеешь ни малейшего представления, каково это.

Новые слёзы текут по её щекам. Я ненавижу видеть эту храбрую женщину в таком ужасе.

— Харлоу, будь я проклят, если позволю ему управлять мной, и он не может меня убить.

Она вглядывается в моё лицо.

— Потому что⁠…

— Да, из-за того, кем я являюсь. Потому что мои родители продумали множество способов, которыми люди могли бы использовать свои Божественные благословения, чтобы причинить мне вред. Потому что, несмотря на то, что Картер сказал тебе той ночью в камерах содержания, он заставил меня покончить с собой. В отличие от других способов смерти, похоже, что когда я однажды встречаю магический конец, эту магию больше нельзя использовать против меня снова.

Харлоу дрожит, волны страха и скорби исходят от неё одна за другой.

— Мне так жаль.

Я сжимаю её плечо.

— Разница была в согласии, Харлоу. Я попросил его сделать это — как услугу моим родителям, которые были больны от горя. А Рейф у тебя что-то отнял.

Она вытирает глаза и высвобождается из моей хватки.

— Мне нужно двигаться. Я не могу ясно думать здесь.