Страница 218 из 249
Наконец страдание немного отступает, и я могу сделать глубокий, дрожащий вдох и опереться головой на плечо Генри.
— Это красивое место, — говорит он.
Я оглядываюсь вокруг.
Сад и правда прекрасен. Если её будут помнить, я рада, что это будет здесь, а не в Северной крепости.
— Я думал, ты играешь со мной, — говорит Генри, мягко поглаживая меня по спине. — Когда Келлан рассказал мне, я решил, что ты знаешь о моей сестре, и потому выдумала сестру, которую можно спасти, чтобы сыграть на этой ране. Вот почему я был так сильно зол. — Он вздыхает. — Прости. Я бы никогда не устроил этого, если бы понял, что это не уловка.
Он протягивает мне платок и даёт мне время немного прийти в себя.
— Хочешь рассказать мне, что случилось? — спрашивает он.
— Нет.
Генри коротко, изумлённо смеётся.
— Честно. Но всё же это могло бы помочь.
— Ничто не поможет. Её больше нет, — хриплю я.
— Но ты видела её.
Я вытираю слёзы со щёк, совсем не так потрясена тем, что потеряла самообладание перед ним, как должна была бы.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты говорила о ней в настоящем времени.
Особняк возвышается над нами, и я поднимаю на него взгляд. Я уже сбилась со счёта, сколько раз мечтала сжечь его дотла. Я фантазировала о том, как обращу свою историю и свою боль в пепел и буду смотреть, как призраки всех старых ран поднимаются в дыме.
Я смотрю на ржавые пятна на круглом камне.
— Когда мы были маленькими, наш отец избивал нас. Айдию — потому что она не хотела использовать свою магию для него. Она — гламорист с благословением Стелларии. Она была… очень талантлива. Каждый раз, когда люди начинали жаловаться на кровавый налог, мой отец заставлял её превращать нескольких мужчин из самых бедных кварталов Лунами́да в Истощённых. На самом деле они не были Истощёнными, но выглядели как они. У моего отца была какая-то договорённость с этими людьми: он обещал выплатить их семьям большую сумму денег. Потом он заставлял их пробегать по городу, а наши стражи «отбивали» их, доказывая людям, насколько мой отец способен их защищать. Но Айдия… — мой голос ломается. — Она потом проверила несколько семей этих мужчин и выяснила, что наш отец так и не выполнил своё обещание. И тогда она отказалась помогать ему в его игре. Поэтому отец начал бить её. Но это только сделало её ещё упрямее. Тогда он сделал единственное, что ещё мог. Он начал бить меня, или, вернее…
Воздух вырывается из моих лёгких, и мне требуется три попытки, чтобы заставить себя произнести это.
— Вернее, он заставлял её бить меня.
Когда я наконец встречаюсь взглядом с Генри, он выглядит так, словно готов на насилие, но ничего не говорит — только кивает, чтобы я продолжала.
И теперь, когда я начала говорить, я уже не могу остановиться.
— Он заставлял и меня бить её. Он щёлкал пальцами и угрожал сжечь её священным огнём, и я почти была уверена, что он блефует, но никогда не могла быть уверенной до конца. Он заставлял меня хлестать её, пока я не сдавалась и не начинала усерднее пытаться овладеть своей магией. Его не устраивало, что я могла использовать её только губами. Он хотел, чтобы я могла отравлять прикосновением. Я изо всех сил старалась сохранить это в тайне. Я рассказала Айдии, потому что она страдала из-за этого, но больше никому в семье не сказала. Они не заслуживали знать.
Генри сжимает мою руку.
— А твой шрам?
— Звёзды — это клеймо, которое Айдия сделала мне, чтобы скрыть следы от её побоев. У неё есть… были такие же.
Я провожу пальцами по спине, чувствуя знакомый рельеф через платье и плащ.
— У нас было кое-что, что мы говорили друг другу, чтобы проверить, не стало ли слишком тяжело. Одна из нас говорила: «моё сердце», а другая отвечала: «мои кости», а потом мы вместе говорили: «наша кровь». Карренвеллам нельзя быть слабыми. Это был просто способ сказать… — Я снова разражаюсь болезненным рыданием. — Сказать, что с нами всё в порядке, потому что мы не одни. Это был способ сказать ей, что я выдержу.
Грудь болит, мышцы измотаны рыданиями. Голова раскалывается от боли, но я продолжаю.
— Мы все знали, что её муж — проблема. Рейф Мэттингли хотел жениться на мне, но тогда мой отец думал, что сможет использовать меня, чтобы добраться до Марка Бекли. Марк баллотировался на пост мэра и был невероятно популярен среди неблагословлённых Лунами́да, и он положил на меня глаз.
Генри печально улыбается.
— Популярная девушка.
Я горько вздыхаю.
— Нет. Я была стервой. Я совершила ошибку, унизила Марка на дегустации вина, которую устраивала моя семья. Я просто пыталась быть очаровательной со всеми остальными, но привлекла его внимание тем, что выставила его дураком. Марк тогда решил, что хочет меня унизить.
Челюсть Генри дёргается.
— А Рейф?
— Рейф хотел кого-то, кого будет интересно ломать. Мой отец хорошо нас знал — две стороны одной монеты. Айдия, которая громко протестовала, и я, которая выбирала тихие моменты, чтобы вести войну. Айдия умела оценивать противника, и она знала, что я переживу Марка, поэтому она вызвалась выйти за Рейфа. Потому что она была такой — единственным человеком, который всегда защищал меня.
Я поднимаюсь на ноги и начинаю ходить туда-сюда, вспоминая, как умоляла её не делать этого. Она была такой решительной, такой лёгкой, воздушной и уверенной, что сломает его первой.
Думаю, в каком-то смысле она так и сделала.
Она показала ему, что единственный способ победить её — полностью убрать её с доски.
И он это сделал.
— Иногда я думаю, что он был так жесток с ней потому, что не получил того, чего хотел, — говорю я, останавливаясь перед Генри. — Он не мог прикоснуться ко мне, но мог к ней. Это было похоже на наше детство наоборот, и я была слабой, Генри. Намного слабее, чем когда-либо была Айдия. Я не знаю, как она выдерживала это. Каждый раз, когда я видела её в синяках. Каждый раз, когда замечала, как ломается её дух… я хотела убить его.
— Понимаю.
— Но время никогда не было подходящим. А в тот день я пришла в свою комнату и нашла её в шкафу — хуже, чем когда-либо прежде. И я сказала: «моё сердце», а она молчала. Поэтому я сделала единственное разумное, что могла. Я собрала для неё кучу своей одежды и собиралась спрятать её в городе. Это всегда был наш план, просто я решила осуществить его раньше.
Я прижимаю влажную ладонь к груди.