Ядовитая дочь

Паника сжимает грудь. Моё дыхание становится быстрым и поверхностным. Сердце грохочет. Что-то не так.

Беги. Всё, о чём я могу думать, как отчаянно мне нужно сейчас бежать.

Генри останавливается перед белой мраморной плитой, обрамлённой прекрасными кустами белых роз.

Я не могу стоять неподвижно. Кожа у меня словно ползёт, холодный пот выступает на спине, несмотря на прохладу дня. Меня мутит.

— Что это, милая? — Генри кивает на камень. Его голос каким-то образом звучит одновременно мягко и напряжённо.

Он поворачивается посмотреть на меня, и, должно быть, я выгляжу воплощением страха и ужаса. Я словно статуя. Я не могу пошевелиться. Какая-то глубинная часть меня знает: если я посмотрю на этот камень, случится нечто ужасное.

Я не прихожу в эту часть сада не просто так. Я поднимаю взгляд на высокие стены моего родового дома, на балконы, выступающие из каждой спальни, на идеально ухоженные цветы, украшающие их, и на ярко-синие семейные знамёна, свисающие со стен.

— Мне не нравится эта часть сада. — Мой голос едва слышен.

В глазах Генри мелькает едва заметная тень сомнения.

— Просто посмотри на этот камень, и мы уйдём. Если только… — уголок его губ чуть приподнимается. — Если только ты не боишься.

Я утратила волю спорить с ним. Мой страх неописуем, настолько сильный, что в глазах всё плывёт и жжёт от слёз. Это ужас, сидящий в самых костях, от которого невозможно отмахнуться.

Но ещё не было ни одного вызова, который бросал мне Генри, на который я не ответила бы.

Каждый иррациональный инстинкт в моём теле кричит мне не смотреть, но я заставляю себя опустить взгляд на камень.

Я моргаю, стирая слёзы, и зрение наконец фокусируется на белом мраморе передо мной — на надгробии, на котором выбито одно имя:

Айдия Роуз Карренвелл.

Правда рассекает меня с точной жестокостью. Я расколота между прошлым и настоящим, вырвана из той отрешённости, которая удерживала меня в живых последние шесть месяцев.

— Нет.

Мне не хватает дыхания, мою грудь выедает истина, которую я откладывала — тайна, которую я скрывала даже от самой себя.

Я не знаю, что он думал, приводя меня сюда, но я вижу, как его лицо меняется: злость превращается в потрясение, а затем в ужас.

— Зачем ты это сделал? — хриплю я, качая головой. — Зачем ты привёл меня сюда?

Всё его поведение смягчается. Его голос теперь тихий и умоляющий, вместо прежней сжатой злости.

— Харлоу, всё хорошо. Я здесь.

— Мне нужно уйти. Я не могу…

Воздух со свистом вырывается из моих лёгких.

Генри делает шаг ко мне.

— Келлан сказал мне, что Айдия умерла шесть месяцев назад. Он сказал, что ты целый месяц не выходила из своей комнаты.

Я качаю головой, отворачиваясь от мемориала, пытаясь игнорировать вспыхнувшее в памяти воспоминание: занавешенные окна, затёкшие мышцы и жестокие головные боли от того, что я рыдала так сильно, что думала — тоже умру. Никогда прежде я не была столь предана Божеству Ашеру, как тогда, когда днями напролёт умоляла его забрать меня вместе с ней.

— Нет, это неправильно. Я видела её. Она не… — Меня душит всхлип. — Это ошибка.

Но какая-то часть меня знает, что это не так.

Я видела её.

Я сошла с ума.

Вот и всё.

Всё это время я думала, что меня пощадили, но колодец забрал и мой разум. Потому что я видела её — живую, движущуюся, целую. Я чувствовала, как она касается моих волос. Разве нет?

Я поднимаю взгляд на балкон в трёх этажах над нами балкон моей спальни, и не могу произнести ни слова. Весь воздух словно высосан из мира, и я не могу вынести того, что стою здесь и дышу, когда её больше нет.

Ужасное, резкое осознание рвёт меня изнутри. Меня выдернули из покрова неведения и бросили в яркий солнечный свет и теперь я, наконец, сталкиваюсь с тем фактом, что никакого

«мы»

больше нет, есть только страшное, одинокое

«я»

.

— Харлоу. — Голос Генри возвращает меня. — Келлан сказал, что она прыгнула со своего балкона.

Я яростно качаю головой.

— Она не прыгала.

— Он сказал, что она была в тяжёлом состоянии. Рейф был жесток и…

Я резко оборачиваюсь к нему.

— Она не прыгала.

В его взгляде жалость.

— Я знаю, ты хочешь в это верить, но…

— Я знаю, что это правда.

Я смотрю на круглый узор на белом каменном полу. Призрак ржавого пятна всё ещё уродует центральный круг, словно прямое попадание в мишень.

Это была моя вина.

Шесть месяцев я сдерживала плохие воспоминания, как приливную волну, но теперь они обрушиваются на меня.

Рейф избил её почти до смерти. Айдия вернулась домой, и её тело было словно поле боя. Я нашла её, спрятавшуюся в моём шкафу: рёбра сломаны, глаза распухли и закрылись, губа рассечена, запястье вывихнуто.

Я опустилась перед ней на колени и взяла её заплаканное лицо в ладони.

“ Моё сердце.”

Но она не ответила, и я поняла, что она сломлена, что он, наконец, зашёл слишком далеко.

Это напомнило мне о Бухте о наших общих шрамах детства.

Там я узнала вещи, которые никогда не хотела знать: выражение в глазах Айдии, когда она больше не могла терпеть, то, как боль ломает человека до самых первобытных инстинктов.

Выжить.

В семь лет маленькая девочка не должна знать, когда нужно вмешаться, чтобы отвлечь внимание. Она не должна знать, как стать новой мишенью, чтобы её отец не убил человека, которого она любит больше всего на свете.

Но я знала.

Я знала ритм того момента, как сбой в биении сердца. Я знала, как направить ярость отца на себя. В семь лет я уже всё просчитала и понимала, что это значит. Восемь врат, которые нужно защищать в Лунами́де, означали, что нашему отцу не нужны мы все, чтобы удерживать свою власть. Единственный способ для нас с Айдией остаться в живых — это делить боль между собой.

А теперь её нет, а я всё ещё здесь.

Теперь горе заперто в моей груди — словно разъярённая птица, бьющаяся о клетку, настолько отчаянно желая вырваться, что готова разорвать себя, лишь бы это сделать.

Всхлип вырывается из меня.

Генри обнимает меня, и я теряю последние остатки самообладания. Я плачу так сильно, что буквально обрушиваюсь на него. Он подхватывает меня на руки и относит к скамье под ближайшей ивой.

Вся боль вырывается наружу — вся вина, ярость и горе, которые я так упорно старалась загнать глубоко внутрь. Я не могу овладеть собой. Я рыдаю, пока не начинаю задыхаться, пока сердце не колотится, а кожа не покрывается коркой солёных слёз.