Ядовитая дочь

Возлюбленные счастливо воссоединились, но человек, которого Стеллария оживила, не смог жить среди живых и не мог перейти за завесу смерти. Он был обречён жить в мире живых с ненасытной жаждой крови, и в конце концов стал первым Истощённым.

Я смотрю на свою цель.

— А как мне называть тебя?

— Полагаю, стоит сказать — Ашер.

В нём есть непринуждённость. Уверенность и напряжённая сосредоточенность, которых я не ожидала. Он бросает взгляд к стойке, где вернулся его друг. Ашер поднимает кружку эля в сторону товарища, а тот закатывает глаза и опускается на барную стойку.

— Ты бросил своего спутника, — говорю я.

— С ним всё будет в порядке. Он просто раздосадован, что я больше не позволю ему проигрывать мне деньги сегодня, но с картами на этот вечер я закончил. И, подозреваю, в полутёмной комнате ты будешь куда более приятной компанией. — Он кладёт ладонь мне на колено.

Тепло прикосновения просачивается сквозь ткань, и он смотрит на меня выжидающе. В уме вспыхивает искра сомнения. Ни одна цель ещё не искала у меня разрешения прикоснуться.

Тёплое жужжащее ощущение разливается по моей руке. Мне кажется, будто я различаю намёк на ауру вокруг его кожи, но свеча на столе дёргается, и я решаю, что это игра света. Я провожу большим пальцем по тому, что могу лишь принять за обручальное кольцо.

Он следит за этим движением.

— Всё не так, как кажется.

— А как это выглядит? — спрашиваю я, игриво проводя пальцем по гравировке в виде плюща.

— Я не женат. Я просто ношу это, чтобы барменши не слишком распускали руки ради чаевых.

— Разумеется. — Я даю понять, что не верю ему.

Он напрягается, будто ждёт, что я сейчас поставлю его на место. Вместо этого я переплетаю свои пальцы с его, и его плечи расслабляются.

Появляется барменша с ведёрком льда и бутылкой игристого вина. И то и другое роскошь в обнесённом стенами городе. Я пытаюсь скрыть своё удивление, но понимаю, что мне это не удалось, по довольному выражению лица Ашера.

— Признаю, я хотел произвести на вас впечатление, так что раскошелился на охлаждённую бутылку.

В таверне «Бессердечная Гавань» бывает немало состоятельных посетителей. Достаточно одного взгляда по залу, чтобы их заметить, но я всё равно удивлена, что у них есть ресурсы на лёд и столь дорогое вино. С годами выбор вин из-за гор резко сократился. Если бы у нас дома не было полного погреба, я бы впечатлилась сильнее.

Пожалуй, поэтому жена Ашера не тревожилась о сумме, которую заплатила мне. Он охотно тратит деньги, угощая и обхаживая других женщин.

Он наливает мне бокал, и пена поднимается к самому краю, едва не переливаясь. Я делаю долгий глоток; пузырьки остры и сладки на языке. Моя помада оставляет на стекле красный отпечаток. Ашер переводит взгляд с бокала на мои губы, делая крошечный глоток.

Он собирается заставить меня потрудиться ради этого. Чем дольше мы сидим здесь, тем выше вероятность, что кто-то меня узнает. Я вдруг жалею, что не надела гламур, хотя мне и придаёт силы вершить правосудие своим собственным лицом.

— Так вы с другом сегодня что-то праздновали? — спрашиваю я.

— Да. — Он бросает взгляд к стойке, но его друг уже успел исчезнуть. — Мы вышли отметить его последнюю ночь холостяком. Если бы он уже не был до отвращения влюблён, он, вероятно, тоже пытался бы завоевать вас.

— Ничего плохого в мужчине, который знает, когда встретил достойного соперника.

Ашер делает более долгий глоток вина.

— Может быть, скоро и я узнаю это чувство. А вы что празднуете?

Я улыбаюсь и поднимаю бокал в тосте.

— Медленное, невольное поражение моих врагов.

Он замирает с бокалом на полпути к губам и смеётся.

— Что ж, это требует серьёзного празднования. Возможно, мы могли бы найти место поуединённее для разговора? У меня наверху есть комната.

Мне не стоило бы удивляться, что он был настолько уверен в успехе поиска женщины для измены жене, что снял комнату заранее. Это упрощает дело. Никаких любопытных барменш или хозяев постоялого двора, которые могли бы меня разглядеть.

И всё же я предпочитаю, чтобы мои цели были немного пьянее, чем он. Алкоголь делает их более распущенными, но также неуклюжими и податливыми. Однако чем меньше времени я провожу с ним на людях, тем лучше.

Я провожу пальцами по вырезу платья, прежде чем позволить руке опуститься на его ладонь.

— Так не терпится?

Он наклоняется ближе, проводя пальцами по внутренней стороне моего предплечья.

— Мне очень нравится этот разговор, но я бы хотел продолжить его где-нибудь потише.

Я скромно улыбаюсь.

— Звучит идеально.

Он незаметно вкладывает мне в ладонь латунный ключ.

— Поднимайтесь сейчас и входите сами. Последняя дверь слева, у другой лестницы. Я подожду несколько минут, прежде чем присоединиться, чтобы никто ничего не заподозрил, и принесу угощение с собой.

Странно, что он заботится о сохранности моей репутации. Обычно такие мужчины начинают лапать меня уже в коридоре, ещё до того, как я поднимаюсь наверх. Но я допиваю бокал и встаю, позволяя ему поцеловать мою руку, будто я ухожу. Затем разворачиваюсь и выскальзываю из зала. Вместо того чтобы выйти наружу, я сворачиваю налево у двери и поднимаюсь по лестнице на этаж постояльцев.

Дверь со скрипом открывается, и я вхожу в маленькую, тускло освещённую комнату. Свечи на прикроватном столике почти догорели. Воск растёкся в подсвечниках, и в комнате пахнет пережжённым пчелиным воском, дымом от камина и лёгкой ноткой чего-то землисто-сладкого. Это тот же запах, который приносит северный ветер, спускающийся с гор. Аромат пробуждает воспоминание: мы с Айдией, детьми, стоим на стенах Северной крепости и смотрим на заснеженные кроны, гадая, каково это — убежать в лес.

Я была так мала, и опасность казалась далёкой. Осторожность родителей казалась чрезмерной, удушающей и более жестокой, чем всё, что я видела по ту сторону стен. Так было до той ночи, когда пришёл кровавый туман, и орда Истощённых сумела прорваться в Северо-Восточную крепость и за считанные часы выпить досуха двести жителей Лунами́да. В городе с десятками тысяч жителей это число было невелико, но это были самые большие потери Лунами́да за один раз со времени завершения стены.