Страница 208 из 249
— Я не могу позволить себе не быть спокойной. — Она разглаживает перед моего пиджака. — О, и ещё одно. Я воспользуюсь той услугой, которую ты мне обещал. Мне нужно, чтобы ты кое-что сказал после церемонии, когда мы будем на приёме для Высоких домов.
Её голос звучит непринуждённо, но она избегает моего взгляда.
— Что именно ты хочешь, чтобы я сказал?
Она отворачивается от меня и смотрит в зеркало, разглаживая своё платье.
— Мне нужно, чтобы ты обвинил Рейфа Мэттингли в том, что именно он организовал нападение Истощённых, которое привело к падению Маунтин Хейвен. Мне нужно, чтобы ты сказал, что это его магия манипуляции из Полма отвела Истощённых от города и направила их к крепости.
Эти слова настолько ошеломляюще неправдивы, что требуется мгновение, чтобы они вообще дошли до меня. Как раз тогда, когда я решил, что она уже не сможет меня удивить, она бросает нечто настолько взрывоопасное, что я почти полностью теряю самообладание.
— Ты хочешь, чтобы я солгал всем твоим людям, чтобы свалить вину на Рейфа?
Она смотрит на меня без всякого выражения.
— Да.
Я почти дрожу от ярости.
— Когда я знаю, что это сделали твои родители.
Она скрещивает руки.
— Я этого не знаю. Я подозреваю, но не знаю. Но как бы сильно тебе ни было противно это произносить, это необходимо. Я же говорила тебе, что у твоей лжи будет цена. Ложь за ложь — вполне равная сделка.
Ярость кипит в моей крови, но Харлоу смотрит сквозь меня, её губы тронуты насмешливой улыбкой, пока она наблюдает за тем, что происходит с моей аурой в ответ на эту просьбу. Её оценка отрезвляет. Мне нужно взять себя в руки. Это критический момент, когда мне потребуется её доверие. Если я оступлюсь, она отдалится ещё больше, и я больше не смогу до неё дотянуться.
— Это не просто ложь, Харлоу. Это предательство моего народа — памяти моей сестры.
— Разве не большим преступлением будет оставить того человека у власти? — возражает она. — Не отращивай совесть именно сейчас. Не оскорбляй меня, делая вид, будто наш брак о чём-то ином, кроме мести. Особенно после того, как ты буквально жил за мой счёт. Это не просьба. Это обмен. Ты можешь уважить меня настолько, чтобы выполнить свою часть сделки, или можешь уйти, и я найду способ сделать это без тебя.
— Я не могу предать память Холли ложью о том, кто её убил. Как ты вообще можешь просить меня об этом?
Она указывает на дверь, её глаза сужаются.
— Потому что это необходимо. Потому что месть не бывает аккуратной или чистой. Она требует делать уродливые вещи. Тебе нравится играть роль чудовища, но у тебя не хватает духу делать грязную работу. Ты вовлечён в своё дело, но ты ему не предан.
Как она смеет сомневаться во мне? Как она смеет думать, что я не страдал ради этого?
— О чём ты, чёрт возьми, говоришь? Я десять лет посвятил этому. Я умирал снова и снова, чтобы превратить себя в неразрушимую силу — всё ради мести за мою сестру.
Харлоу издаёт горький смешок.
— Ты превратил себя в неразрушимую силу ради себя — чтобы унять свою вину. Но твоими страданиями Холли не вернуть.
Эти слова — как удар под дых. Я не могу вдохнуть, но Харлоу ещё не закончила.
— Многим людям хочется быть вовлечёнными, — говорит она. — Им хочется выглядеть героями, заявить права на дочь своего врага, буквально высосать из неё жизнь. Но быть преданным делу — значит отказаться от своего эго и сделать всё, что необходимо. Ты из всех людей должен знать, что в мести нет достоинства. Есть только то, на что ты готов пойти, и то, что ты не способен вынести. Ты вовлечён, но ты не предан.
— Я предан, — говорю я.
Она поднимает руку, останавливая меня.
— Нет. Ты можешь говорить, что прожил своё десятилетие ненависти — что умирал и возвращался снова и снова, чтобы отомстить за сестру, — но если ты не можешь пожертвовать своим эго и сказать временную ложь, значит, ты не так предан, как думаешь.
Я хочу спорить с ней, но знаю, что она права. Что такое одна ложь по сравнению с удовлетворением от того, что я уничтожу её отца?
Она делает дрожащий вдох, её тело вибрирует от ярости.
— Я лгала, чтобы скрыть грехи своих родителей. Я выходила замуж, трахалась и убивала ради них, потому что это была цена за возможность продолжать делать эту работу, когда я не могла вытащить свою сестру. Я стояла между женщинами этого города и их насильниками. Я рисковала жизнью и телом, и меня ранили, чтобы сохранить их в безопасности. Потому что недостаточно просто быть защищёнными от мужчин, так же как недостаточно отомстить за себя за их насилие. Я впитала это в себя, высосала из их костного мозга. Я стала чудовищем. Потому что не обращение к их сочувствию заставит мужчин подчиниться. А страх того, что они — не самое опасное, что ходит по этим улицам.
Харлоу сверлит меня взглядом, её глаза дикие от угрозы, грудь тяжело вздымается от ошеломляющей ярости. Я никогда в жизни не испытывал такого сильного влечения к женщине.
Она резко тыкает меня пальцем в грудь.
— Ты дал клятву. Теперь выполняй её — или научись бояться меня вместе со всеми остальными.
Харлоу неоспорима. Её убеждённость — стрела, пронзающая самый центр меня.
Она облизывает губы языком. Я слежу за этим движением, смещаясь, пытаясь ослабить напряжение от того, как мой член твердеет в этих облегающих парадных брюках.
— Сколько у нас времени? — спрашиваю я.
Её глаза резко поднимаются и встречаются с моими.
— Полчаса. А что?
Я поднимаю руку к её шее и заставляю её посмотреть на меня.
— Потому что ты выглядишь напряжённой.
— Даже не смотри на меня так. Я не собираюсь трахаться с тобой дважды за один день, — говорит она, но её сердцебиение учащается.
Я не могу удержаться от смеха.
— А как насчёт одного раза?
Морщинка между её бровями смягчается.
— Только если ты поклянешься, что сделаешь то, о чём я просила.
Я чуть сильнее сжимаю пальцы на её горле, чувствуя, как пульс бьётся под ними быстрее.
— Клянусь Семью Божествами, что солгу и скажу, будто Рейф Мэттингли заставил Истощённых напасть на Маунтин Хейвен и что он представляет угрозу благополучию и безопасности людей Лунами́да.
Её сердце начинает биться ещё быстрее.
— Фиолетовые.
— Хм?
— Нижнее бельё, которое ты сейчас разорвёшь, тёмно-фиолетовое.